Когда, по старой памяти, они захотели по-свойски потолковать с Николаем Ивановичем и что-нибудь узнать о судьбе Ларьки, обе стороны не нашли нужных слов.
Аркашка заговорил так, будто делал Николаю Ивановичу одолжение. Как бы давал понять, что они и без Николая Ивановича могут все узнать, но решили, так и быть, дать ему возможность хоть в чем-то быть полезным. Кроме того, что особенно больно задело Николая Ивановича, ребята считали и его виновным в злоключениях Ларьки.
Николай Иванович холодно сказал:
— Это дело мистера Смита и, очевидно, мистера и миссис Крук.
— А вы ни при чем? — довольно нахально спросил Аркашка.
— Я ни при чем.
— Значит, ничего не можете?
— Значит, не могу.
Тайна сгущалась. Уже приближалась ночь, но мало кто готов был так просто лечь и заснуть. Ростик, признанный специалист по особым делам, взялся незамеченным пробраться к карцеру, узнать что-нибудь непосредственно от Ларьки. Но дверь в полуподвал оказалась закрытой. Ростик объяснил, что открыть такую дверь ему просто — ха, тьфу! — но надо дождаться ночи. Аркашка попытался установить связь с Ларькой через окошко, видневшееся над снегом. Окно оказалось задернутым черной шторкой. Горел свет. Аркашка осторожно стукнул в стекло. Через мгновение, словно он давно ждал этого сигнала, появился, привычно улыбаясь, Ларька. Он что-то показывал на пальцах. Аркашка жестикулировал тоже. Но ничего нельзя было понять, тем более что мороз расписал окно мерцающими узорами.
Только утром колония постепенно узнала, что произошло. Проснувшись, Гусинский и Канатьев обнаружили, что Ларька похрапывал тут же, на своей кровати. Его тотчас растолкали.
— За знамя, — сказал Ларька. — Только ша!
И он, в нескольких словах, шепотом рассказал, что Смит откуда-то узнал про знамя краскома, потребовал его, Ларька ото всего отрекся и попал в карцер... А на ночь его выпустили Круки, под свою ответственность. Смит бы нипочем не выпустил... При этом казалось, что Ларька одобряет Смита, а над Круками посмеивается...
Ни Гусинский, ни Канатьев не проронили ни единого слова. Сам он отделывался шуточками. Но через час вся колония знала, что Ларьку засадили за какое-то знамя. Возможно, эти сведения просочились от Круков.
И Смит и Валерий Митрофанович тоже были недовольны Круками, освобождением Ларьки, преждевременным раскрытием тайны. Им хотелось выведать, где же спрятано знамя краскома, выяснить, кто еще вместе с Ларькой прячет это знамя.
Смит объяснял ребятам:
— Мы с вами не занимаемся политикой. А Ручкин прячет красное знамя большевистских солдат. Зачем? Это очень опасно.
Все молчали, переглядываясь...
— Вы знали об этом! И молчали!
— Может, всем идти в карцер? — спросил Гусинский.
Но его не расслышали, потому что не только большинство мальчиков и девочек, которые действительно ничего не слышали ни о каком красном знамени, но и Канатьев и даже Катя вместе со всеми возмущенно зашумели. Никто ничего не знал! Видом не видывали! Слыхом не слыхивали...
Катя объясняла Ларьке:
— Круки замечательные люди, и вы, пожалуйста, молчите. Но и я в чем-то ошиблась, признаюсь. Хотя не понимаю, в чем. А Смит, конечно, свинья.
— Почему — свинья? — Ларька выставил свои веселые зубы, покрутил русый чуб. — Меня братишка учил, что ругать врага — это слабость. Поругаешь — вроде победил... Матросы говорят, врага надо уважать — так его бить сподручнее.
В общем, Ларька и Катя на время снова помирились. Тем более что им, как и всей компании, и многим другим очень хотелось выяснить, кто сказал Смиту про знамя краскома.
— Кто предатель? — сурово спросил Ларька, когда они остались одни. — Вот такой вопрос... О знамени знали только мы. Выходит, кто-то проболтался!
И он уставился на Аркашку.
— Ну, вот что... — Аркашка сдвинул черные брови и посверкал орлиными очами. — Мне это надоело. Ты все время ко мне придираешься!
Но на Ларьку это не произвело впечатления, и он продолжал тем же тяжелым взглядом буравить Аркашку:
— Уж очень ты подружился со Смитом...
— Ну и что? Тебе он тоже нравился. Может, ты ему и наболтал?
— Я?! — Ларька встал и шагнул к Аркашке.
Аркашка тотчас двинулся ему навстречу.
— Вы что? — удивилась Катя. Но звук ее голоса только придал силы и тому и другому.
Гусинский, с беспокойством следивший за новой схваткой между Ларькой и Аркашкой, поспешно произнес:
— Может, кто случайно видел, как вы приняли от краскома знамя? Смотрел в окно и видел...
— Например, Ростик, — подхватил Канатьев. — Или Гольцов.