– Откуда здесь самолет, Югана? – удивлялась девушка.
Спохватилась Югана, прикусила язык, покачала головой, укоряя себя за ненужные разговоры.
– Косте с Ильей давала клятву? – сердито спросила старуха.
– Обещала, бабушка, никому не рассказывать про Соболиный остров, – горячо заверила девушка Югану.
Председатель улангаевской артели «Промысловик» Александр Григорьевич Гулов по годам ровесник Косте. Старики, а зачастую и подростки называют своего председателя запросто «Саша» или «Шура». Коренастый, плечистый, а вот сердиться и ругаться совсем не умеет: глаза у него особенные – всегда внимательные и добрые. В деревне бабы, посмеиваясь, говорят: «Наш председатель курицы не обидит, да и петуху голову отрубить рука у него не поднимется».
Кончил Александр Томский лесотехникум. Хотел стать механиком, а пришел в райком – и сосватали на председателя. Людей, мол, знаешь в своей родной деревне, образование есть – тебе и карты в руки.
Женился Александр на сокурснице по техникуму Вале Кудрявцевой. Молод еще председатель, а детей уже – три дочери и два сына. Не по специальности работает Валя: заведует маленькими артельными детяслями.
Сегодня председатель поднялся чуть свет. Не позавтракав, отправился на лисоферму посоветоваться с дедом Чарымовым, который согласился временно заменить Таню.
Лисоферму построили на окраине деревни, обнесли высоким тесовым забором, упирающимся с двух сторон в стены небольшой приземистой избы. Это кухня – здесь готовят корм для лис. Здесь же, за перегородкой, рабочее место зоотехника.
Александр подошел к крыльцу, поглядел на висячий замок и сел на завалинку. Грустно покачивая головой, обозревал он небольшую полянку, усеянную костями, копытами, черепами. Испуганно каркали вороны, рассевшись поодаль на сухой осине.
«Сколько раз говорил, чтоб выбрасывали отходы в яму», – только и успел подумать председатель и сразу услышал старческий голос:
– Доброе утро, Саша!
– Здравствуй, Михаил Гаврилович.
– Сейчас замок открою… Чего, парень, не спится тебе? – поинтересовался Чарымов, открывая дверь и пропуская вперед председателя.
– А вот не спится. Вчера Аксинья Квашина заявила: «Провались ваша звероферма со всеми потрохами! Не буду работать. Провоняла псиной, в бане не отмоешься, – мужик в постель не пускает. Мантулишь день и ночь, а как получать в контору придешь – пшик».
– Да-а… А все же верно баба говорит. Опустились руки у всех. Нет заработка. Смотри, плита потрескалась, того и гляди рухнет: посуда ржавая. У ледника позавчера балка треснула и крыша осела. Беда… Как хранить мясо да рыбу теперь будешь? Летом-то…
– Гаврилович, а самцы больные выздоровели? – вздохнув, спросил председатель.
– Какое там: сгинули два самца и самочка. Закопал я их. Лиса, брат, любит чистую еду, свежую. А у нас ты, Саша, подумай: аль бы с голоду не пропали. Что это за кормежка?.. Лиса к еде строгая. Съест прижаренный корм или маленькую горелую корочку хлебную, считай, не пойдет ее шкурка за первый сорт. Белопухость появится. Забить осенью всех зверей и прикрыть этот лисятник, чтоб совесть нашу не сосали, вот мой сказ.
– Нет, Михаил Гаврилович, не дело говоришь. Будем сообща в нашем звероводстве революцию устраивать.
– Как это? – опешил дед, решивший уже, что убедил председателя кончить возню с лисофермой.
– А так. Давай думать. Вон на той поляне, за тремя кедрами, надо срочно строить дом побольше и забором обнести площадку раза в два большую, чем теперешняя. Да еще шед изладить, да клеток восемьсот соорудить…
– Ты, Саша, в уме?.. – вконец расстроился дед Чарымов. – С маленьким лисятником запурхались, а ты еще обузу добавить хочешь. Сам в петлю лезешь… Ухлопаешь артельные деньги, а прибылей опять с гулькин нос получишь…
– А если так, Михаил Гаврилович… В деревне пустуют одиннадцать домов. Чем новый дом для фермы рубить, перетащим сюда пятистенник, в котором жила когда-то солдатка Евденья. Дом просторный, и затрат почти никаких.
– Домина дай бог! Бревна звенят! – обрадовался дед Чарымов, сообразив, что председателя ему не переубедить.
– Ну, вот и договорились. Поднимем старых и малых на работу. Всего-то и делов здесь на пару-другую дней.
Дед почесал густую с проседью бородку, с прищуром глянул на Гулова:
– Мудришь ты, Саша. Признайся честно, что удумал? Чует мое стариковское сердце, что без Кости да Илюхи здесь не обошлось. Ну, варнаки! И тебя в свои фордыбачества затянули…
– Скоро, скоро, деда, все узнаешь, – рассмеялся председатель и похлопал старика по крепкой еще, прямой спине.
У постоянных островитян сложились уже свои обычаи. В торжественный день, когда на столе в берестяных кружках розлито вино и приготовлена лучшая закуска, каждый говорит о своей заветной мечте. Югана неторопливо собирается с мыслями, ей хочется сказать красиво и, конечно, русскими словами. Зачем торопить Югану, пусть думает, а пока можно рассказать о берестяной посуде и деревянных ложках, сделанных ее руками.
Югана живет по старому кочевому обычаю: в тайге у человека должны быть вещи простые, крепкие и обязательно легкие. Привозил Костя в позапрошлом году фарфоровые тарелки, разные стаканы, рюмки. Ложки с вилками из нержавеющей стали привозил. Посуду эту Югана побила, перетолкла в деревянной ступе, унесла и высыпала на песчаный берег, где осенью глухари слетаются выискивать мелкую гальку в песке. Так ушла фарфоровая и стеклянная посуда из зимовья в мускулистые желудки глухарей. Из нержавеющих ложек Югана изладила блесны на щук, а вилкам отломала зубья и смастерила скребки для выделки шкурок.
– Много денег хочу, – растягивая каждое слово, начала говорить старуха, – самолет купить хочу. Всегда Югана ходила на лыжах, таскала груженую нарту и завидовала птичьим прямым дорогам. Сейчас тоже все охотники ходят на лыжах, таскают нарту, летом ломают руки – толкут воду веслом. Мой самолет завезет охотника из Улангая в любой урман. Кому куда нужда есть! Пусть забудут люди про нарту. Пусть не натирают мозоли ремни заплечных мешков…
– Четвертый год у тебя, Югана, одно и то же, Только не сбудется это. Самолет – не мотолодка, не разрешается его иметь охотнику.
– Зачем, Костя, кидаешь пепел на мою мечту? Такой куплю самолет, как у тебя…
Подошла очередь говорить Илье. Он смущенно улыбнулся…
– Охота жениться…
Костя и Таня расхохотались, а Югана одобрительно и серьезно кивнула: «Хорошее желание у Ильи».
– А что волнует Танюшу? – спросил Костя.
– Моя мечта неисполнима… – девушка опустила голову и добавила, запинаясь, – хочется быть… красивой…
– Смешная ты, Танюша. Разве не знаешь, какая ты красавица?! Твоей фигуре любая актриса позавидует. А какие глаза у тебя! А характер!.. Любого парня можешь заарканить.
– Нет, Костя, нос-то… у меня… – смешавшись, возразила Таня и прямо поглядела охотнику в глаза: «Не утешай, мол, сама про себя все знаю».
Костя ни чуточки не смутился.
– Подумаешь, переносица разбита. Заработаешь денег, поедешь в Москву. Есть там институт красоты. И в этом институте чудеса творят. Не веришь?.. Как в сказке, из Золушек принцесс штампуют. Вот и тебя принцессой сделают…
Таня счастливо улыбнулась. Она и сама знала про этот институт, но поездка в Москву казалась ей недостижимой мечтой. И все же Костины слова тронули ее до глубины души.
После смерти матери у Тани на руках остались две сестренки. Не растерялась в беде молоденькая девушка, хоть и сама еще ребенок была. Бралась за любую работу в артели и учиться не бросала. А нередко ночами, когда сестренки спали, доставала она кусок жевательной кедровой серы, накладывала на переносицу и, отойдя от зеркала подальше, любовалась, когда из глубины мутного мерцающего прямоугольника смотрела на нее миловидная девушка с печальной улыбкой…
За столом все притихли и с сочувствием глядели на Таню, наконец Югана спросила Костю:
– Зачем долго молчишь? Говори свое желание…
– У меня желание простое, Югана, – улыбнувшись, ответил Костя, – чтобы ты была всегда бодрой, а Танюша стала красавицей. Денег мы ей на поездку в Москву найдем. Еще дадим ей выделанных соболей. Отвезет она шкурки в подарок хирургу, чтоб постарался и сделал Танюшу первой красавицей на Югане.