Дит разом осунулся.
-- Ты же сама прекрасно знаешь, что его нет у меня.
-- Тогда отойди от меня, гончар.
-- Разумеется... Разумеется... Вот только чего ты добьёшься во плоти? Что, кроме зла, ты хочешь от зла? Тебе не стоило смотреть во Тьму...
Дит развернулся, пнул ботинком оказавшийся на пути кусок монтажного шасси, и зашагал прочь. Казалось, в нём существенно убавилось роста.
Когда недавний собеседник скрылся за кучами мусора, ноги перестали держать Евгению и она, обессиленная, осела на землю. Чужая память холодила её сознание. Нисхождение сквозь итерации лжи в царство порочной плоти. Отражение звёзд в ртутном зеркале. Падение, падение, падение...
На другом конце города, Игорь закончил замешивать в эмалированном ведре последнюю порцию раствора. Поднявшись по стремянке, он влил его в высокий и узкий стеклянный сосуд. Толстые стенки сосуда, покрытые белёсыми потёками, отражали искажённое лицо юноши и обстановку небольшой комнаты.
Если бы не топчан -- так с утра и не убранный -- сложно было бы поверить, что среди всех этих механизмов и стеллажей с деталями способен жить человек. Но обитатель этого дома мало в чём нуждался из человеческого -- пожалуй лишь в крохотном уголке, чтобы забыться ненадолго неглубоким сном.
Подождав, пока жидкость в сосуде не успокоится, Игорь закрыл его толстой крышкой, внутри которой явно угадывался сложный механизм. Затем, юноша нажал несколько клавиш на ближайшем пульте, и сосуд осветился изнутри, пронизанный мириадами едва заметных лучей. В глубине раствора начала медленно проявляться массивная деталь.
Когда Игорь убедился, что всё идёт нормально, он прилёг на топчан и закрыл глаза. Странный и жутковатый образ всё никак не желал покидать внутреннюю сторону его век. Там был пульсирующий поток невероятной мощности, возникавший из глубин, не поддающихся осознанию. Поток этот пронзал весь существующий мир и уносился дальше, за пределы доступного мысли. Игорь ощутил как его тело, лишившись веса, приподымается силою потока и устремляется с ним -- как теперь он понимал, из прошлого в будущее. И ещё он вдруг понял, что всё окружающего, всё живущее, умирающее и перерождающееся, всё, что было и что будет называется одним простым словом и слово это -- ...
В дверь позвонили. Слово, оскорблённое чужим появлением, распалось на звуки и скрылось внутри потока, а потом свернулся и сам поток. Игорь обнаружил себя лежащим с открытыми глазами. И над ним не было ничего, кроме поросшего ржавой плесенью потолка.
В дверь снова позвонили. Игорь открыл и в узенькую прихожую вошёл Василий, в начинающей светлеть фотохромной куртке поверх его привычного костюма из жаккардовой ткани. Из внутреннего кармана куртки гость извлёк бутылку портвейна.
-- Поговорить надо,-- заявил он.
-- Ну хорошо,-- кивнул Игорь,-- проходи.
Они прошли и разлили, установив бутылку и два стакана на ящике из-под какого-то особо раритетного прибора. После второго круга, Василий заговорил:
-- Я с тобой о Евгении хотел поговорить. Ты меня, конечно, прости, но мне кажется, что у неё что-то не очень здоровое с головой.
-- Вася,-- покачал головой Игорь.
-- Нет, погоди. Я знаю, что ты к ней особенно неравнодушен, но, всё-таки ты меня дослушай. Ты ведь слышал, что она говорила, и как она говорила. Квадрат с ней, с ересью, сейчас все понемногу еретики, но что если она повторит эту сцену при всех?
Игорь промолчал. А Василий, разлив по третьей и перехватив стакан до побеления костяшек, продолжил встревоженным полушёпотом:
-- Ведь всё пойдёт прахом, просто всё. Нас вычеркнут из современности. Навсегда, понимаешь. Раз и навсегда. Нас никогда и нигде не будут выставлять, а наш артефакт -- его попросту уничтожат.
-- Тяжеленько это будет,-- усмехнулся Игорь,-- столько арматуры.
-- Ничего, справятся. Сам ведь знаешь, когда мы победили солнце, мы справились со всеми пережитками мёртвого искусства. А там тоже попадались крепенькие образцы.
-- Мы?
-- Мы, будетляне. Хотя, конечно, нас с тобой тогда ещё не было.
-- Знаешь Вася,-- Игорь покачал головой,-- мне с какого-то момента начало казаться, что это не "мы" а "они"... А мы... мы это что-то другое. Мне решительно хочется быть другим, таким, чтобы дышалось. Я не знаю, как это назвать.
Василий испуганно посмотрел на своего товарища.
-- Так это что же получается, ты тоже?
-- Не знаю. В ней есть больше, чем безумие. Она -- святая.
-- Что с её святости? Если ей не помочь, она погубит и себя, и нас заодно.
-- Опять же говорю: не знаю.
-- Чего тут знать. Ты просто представь, они все собираются, великие, мудрые, приходят смотреть на дело всей нашей жизни. Мы показываем, мы пересекаем границы, мы уходим дальше даже бесконечного белого, все ликуют, а потом появляется Евгения. И говорит: "а вот вы знаете, господа хорошие, что всё это мертвечина и гниль, ха-ха-ха"... Несомненно, это достойное завершение перфоманса.