-- А что если Евгения права? Что если действительно всё это гниль и мертвечина? Как нам тогда быть? Торжествовать трупные пятна в картинных рамках?
-- А это уже не нашего ума дело. Было положено Новым Искусством, что есть жизнь, а что -- мертвечина. И точка,-- в голосе Василия задрожали нотки негодования.
-- Если так, то зачем тогда всё прочее? Зачем город и жизнь в этом городе? Не проще ли было целиком Вселенную превратить в один Квадрат?
-- Для кого же тогда был бы Он? Кто бы восторгался его величием и совершенством, если не нашлось бы ни пары глаз?
-- Так значит, всё его великолепие без живого человека -- ничто? И, значит, важнее, первичнее и нужнее -- всё-таки жизнь! Настоящая, живая жизнь, а не симуляция, жизнь в духе и плоти, а не отображение. Ведь так!
Василий непонимающе помотал головой.
-- Погоди, разве так можно?
-- А вот и можно. Я понял, понял, что можно именно так, и что нужно так, а иначе -- нельзя. Мы так упорно, так старательно забыть, что на самом деле жизнь -- самоценна в перерождениях созидания и разрушения. Что какую религию, какое искусство на неё ни натяни, она всё равно пробьётся, свободная от любого нашего понимания. Потому что сущность жизни нельзя понимать, её можно только чувствовать.
-- И, стало быть, нельзя изображать никаким образом.
-- Отчего же. Изобразить -- нельзя, а изображать можно. Просто никакое изображение нельзя ставить в ранг иконы. Даже то, что иконами по недоразумению прозвано.
Вася некоторое время сидел молча, разглядывая грани стакана, а потом рассмеялся:
-- Да... никому нельзя говорить... выставка не состоится. Потому что мы все попадём в лечебницу...-- и, встав на ноги, твёрдо добавил,-- я, кажется, тоже.
На следующий день друзья собрались на крыше одного из высотных зданий -- в силу старой своей привычки. Евгения сидела на вентиляционном коробе, свесив ноги, и играла с металлической цепочкой, подобранной неподалёку.
-- Я знаю,-- сказала она товарищам,-- что кто-то из вас может считать меня нездоровой. Наверное, в чём-то оно так и есть. Кто хочет от меня отречься -- отрекайтесь сейчас, не ждите до последнего. Один уговор: если таких будет большинство -- уйду я. Если нет -- я останусь.
Игорь встал, отряхнул джинсы, заправил выехавший карман.
-- Я с тобой.
Евгения улыбнулась.
-- Я тоже,-- выпрямился Роман.
-- Ну, мне без вас вообще некуда,-- пробасил Аркадий,-- я в деле.
Все посмотрели на Василия. Он медленно поднялся, словно пытаясь оттянуть неизбежное.
-- Мне тоже интересно, чем это всё закончится.
-- А всё же?-- переспросила Евгения,-- "да" или "нет".
-- Же... Евгения, пойми,-- покачал головой Василий,-- то что ты говоришь идёт в разрез со всем, что я знал раньше и со всем, во что я верил. Мне странно, что все так легко согласились на эту авантюру. Но я не хочу никого бросать...
-- Решай,-- холодно бросила собеседница.
-- Я не могу понять, что ты предлагаешь.
-- Игорь, скажи, ты уже закончил то, что я просила.
-- Да, закончил.
-- Скажи всем, что и для чего ты собирал?
Игорь испуганно огляделся по сторонам, словно кругом кишели наушники и соглядатаи. Евгения ободряюще кивнула.
-- Я сделал деконструктор, вроде того, который я подарил Евгении, но гораздо более мощный. Достаточно мощный, чтобы достать до Квадрата.
Василий присел от удивления. Видно было, что ноги его не держали.
-- Но как? Это же... без Него что тогда останется?
-- Всё живое,-- ответила Евгения,-- все звёзды неба, все жизни, прожитые и готовящиеся быть прожитыми. Всё, ярое и присное, безумное в своём торжестве живого, и счастливое в любви ко всему внутри и вовне, сочащееся изо всех пор тугим и хлёстким временем... Один раз я посмотрела на мир не называя его по имени, и никогда более не могла не видеть его раны. Я знаю, есть лекарство от них, внутри нас, внутри всего, но беда даже не в том, что мы ни во что не верим -- мы не верим сами себе, своему нутряному голосу, который молит нас выпустить наружу живое и настоящее, так чтобы оно горлом шло, так чтобы захлёбываться и источать. Ором до хрипоты петь жизнь.
Собравшиеся молчали. Евгения понимала, что должна сказать или сделать что-то такое, чтобы пронять, заставить ощутить всё то, что её нервами прорастало в этот мир. И здесь, под белым небом, в котором давно уже не за что было зацепиться взгляду, к ней спустилось Слово. Спустилось, на какую-то крохотную долю секунды, поманило к себе и, вспыхнув на мгновение, исчезло, оставив вместо себя зияющий провал.