Здесь чувствовалась совершенно иная атмосфера. Пожалуй, никто из местных жильцов не смог бы объяснить, в чём именно заключалась разница. На этажах опустевшего общежития обитали загадочные звуки и запахи, навсегда исчезнувшие из прочих мест. Пол коридоров покрывала шахматная доска из буро-коричневого и грязно-жёлтого кафеля, и среди всех плиток не нашлось бы двух одинаковых.
Трещины, потёки, сколы, разводы, крошки, обломки -- в детстве Евгения играла среди всего этого разнообразия, и узор облупившейся краски представлялся то картой несуществующего мира, то письменами, оставленными специально для маленьких девочек, которые одни умеют читать подобный шифр.
Потом, когда потолки стали ниже, а путешествие из одного конца коридора в другой перестало занимать целую вечность, волшебство, большею частью, выветрилось из дряхлых стен, но даже мизерного его остатка доставало, чтобы держаться этого места всеми законными и незаконными способами.
В санузле ряд умывальников приветствовал Евгению, словно рота солдат на утреннем построении. Девушка никогда не пользовалась одним и тем же два дня кряду, словно опасаясь обидеть кого-нибудь из этого чугунного воинства.
Отражение в высоком -- от пола до потолка -- зеркале, найдённом пару лет назад в одной из покинутых комнат. Евгения провела мокрыми руками по "ёжику". Состроила себе рожицу. Почистила зубы.
--Ноги в третью позицию, руки в подготовительную,-- командует Евгения и подаёт пример отражению, которое послушно повторяет позу.
--Батман, батман меняем ноги, теперь руки во вторую, батман, батман жэтэ...
Евгения смеётся. Потом достаёт из шкафчика пачку сигарет и зажигалку, прикуривает.
--Он был у меня первым,-- девушка выдыхает дым в глубину зазеркалья, лукаво щурится, повторяет, словно смакуя каждое слово,-- Он был у меня первым...
Пожимает плечами. Прижимается к зеркалу сначала одной щекой, потом -- второй, и, с вызовом заявляет:
--Он думал, что был у меня первым. А потом я его любила-любила... любила-любила...-- Евгения поджимает губки и жмурится,-- а потом разлюбила и ушла. К богатому фабриканту. Он был шведом. Нет... Ни в коем случае. Он был американцем и курил толстые вонючие сигары. И читал с утра биржевые сводки в этой... Впрочем не важно. А может быть не к фабриканту? Скажи, тебе нравятся фабриканты?
Отражение презрительно промолчало.
--Вот и мне не нравятся. Давай лучше я ушла к японцу. К японскому учёному. Мне предложили миллион за то, чтобы я украла его сердце. А потом я всех убила... Нет, как-то глупо... Может быть мне уйти к Игорю? Он мастерит смешные игрушки и, наверняка, он ещё мальчик. Я бы учила его разным штучкам...
Отражение скривилось.
--В самом деле... Он ведь зануда, а нам,-- Евгения намотала на пальчик воображаемый локон,-- а нам не нравятся зануды. И ещё у него неприятный голос. Нет, буду гулять сама по себе, состарюсь и умру в одиночестве, вот прямо здесь. И ты тоже умрёшь.
Евгения подмигнула своему отражению и затушила сигарету о его левый глаз.
Столовая неподалёку от дома оставалась неизменной, по крайней мере, последние два десятка лет. Оставались теми же самыми подносы -- из бурого штампованного пластика с невнятным абстрактным узором, призванным имитировать не то дерево, не то камень, но, в конечном итоге, похожий лишь на самого себя. Теми же самыми были прилавки с тарелками и стаканами, и даже женщины по ту сторону прилавков, казалось, ничуть не менялись, завязшие в горячем густом воздухе, пронизанном запахами пищи и клубами пара.
И кассирша, наизусть помнящая стоимость любых блюд и имена большинства клиентов, сдобная румяная тётка, оставалась той же, и всё также спрашивала у Евгении, непременно называя её Женечкой:
--Женечка, ты когда замуж соберёшься? Ты посмотри, сколько мужиков-то вокруг!
И мужики, почти сплошь рослые и усатые, словно с картинки, офицеры, наперебой, с прибаутками, подтверждали свою готовность. С годами, пожалуй, у них прибавлялось только звёздочек на погонах, да и то, не у всех.
А потом Евгения сидела, одна, за угловым столиком и слушала вполуха, как сидящий рядом очкарик в свитере, словно сшитом из пришедшего в негодность халата домохозяйки, что-то оживлённо объяснял стриженому крепышу с гностическими символами на шевронах.
--Когда Софью поглотила Тьма, то есть, с нашей точки зрения...-- начал очкарик
--...наш тварный мир,-- подхватил крепыш.
--Вот именно. Однако, в силу своей совершенной натуры, она не могла воплотиться.
--Спорное утверждение, я бы сказал. Вот, скажем, Демиург...
--Не путай тёплое с мягким. Демиург, фактически, существует в череде воплощений. Более того, он и есть эти воплощения. А вот София воплотиться не может. По определению.