И затем получилось так, что в зале осталось двое: Евгения и Игорь. Игорь сидел на панорамной колонке и устало смотрел на сооружённую за последние дни конструкцию. Евгения водила стилом по планшету -- скорее для вида, чем с какой-то явной целью.
--Что-то не так?-- не выдержал Игорь.
--Скажи, а далеко этот твой... деконструктор бьёт?
--Не знаю. Я не проверял. А что ты пыталась деконструировать?
Евгения молча указала вверх.
--Фуллеренов купол?
Евгения покачала головой. Глаза Игоря округлились.
--Ты пыталась деконструировать Квадрат?
Девушка кивнула.
--Зачем?
--А он зачем?
--А что иначе? Солнце?-- губы Игоря неуверенно артикулировали непривычное слово,-- мы же победили Солнце! Мы торжествовали Машину и Лампочку!
--Голограмму и Симуляцию,-- ухмыльнулась Евгения,-- Заумь... а Заумь породила Код. И всё никак не понятно, когда это живое породило мёртвечину, да так, что сразу и не заметишь. Я так долго смотрела и не могла понять, что мучит меня, что сводит с ума. А сегодня поняла. Мир мёртв.
Она поднялась и посмотрела на Игоря сверху вниз.
--...ведь так, Игорь, так же! Мертвецы ходят по улицам. Чума! Чума! Доктора с ржавыми скальпелями терзают плоть, а болезнь, невидимая, ускользает от них по воздуху. И мы, считая, что вырвали что-то из словесного нутра, по сути, вырвали лишь только свой язык.
--Что ты такое говоришь?-- как никогда бледный юноша отступал перед...
А перед чем? Не перед любимым им человеком, нет. Клокочущая и смеющаяся пустота наступала на него. Смертоносная и животворящая, она исходила мглистыми миазмами и пламенеющими протуберанцами. Всё это вершилось где-то далеко, в невидимом отсюда космосе, но в то же время и тут, рядом, отделённое от Игоря лишь хрусталиками глаз Евгении.
--Я говорю,-- и голос её громыхал,-- что есть жизнь вне нас, что есть начало всего вне слов, что без этого остаётся только мерзость запустения. Я говорю, что с вечностью пребудут живые, потому что вечность не тлен, но торжество живого. Я говорю: пусть пылает, пусть рушится, пусть возрождается и плодоносит, потому что только в этом есть жизнь. Верни машинам машинное, людям верни вечность!
Евгения замолчала. Игорь стоял, недвижимый и, казалось, не дышал. Наконец, он прошептал.
--Говори! Скажи, что я должен сделать!?
--А ты ещё не понял? Надо достать... его,-- Евгения чуть заметно указала взглядом на потолок,-- обязательно надо достать. Сможешь?
Игорь молча кивнул. А потом, не говоря ни слова, пошёл к выходу. Евгения подивилась: куда подевалась его подпружиненная походка.
И только потом поняла: то шёл человек.
А ещё она вдруг ощутила, как сказанное ей -- по наитию, от души, без какого-либо умысла -- вдруг раздвинуло воздух, и слышно стало, как где-то вверху по ржавым направляющим неспешно двигались ксеноновые имитации звёзд. А выше, в беспросветной, лишённой солнц пустоте, сердито ворочалось ультрачёрное чудище. Чудище жрало плоть вселенной и смердело необратимой смертью.
Чуть позже утро свалилось с неба (swastika, swastika, swastika) и наступило решающее время. Комиссар шагал по лестнице и звук шагов бежал вперёд, распахивая двери перед воплощённой силой Искусства.
В дальнейшем, воспоминания друзей сошлись лишь в том, что комиссар была женщиной. Подробности же отличались существенно. Игорь, например, видел молодую девушку со старушечьими глазами и поразительно заострёнными ушами. Девушка пронзила его холодным презрительным взглядом и взметнула бровь. Это короткое движение содержало достаточно холода, чтобы сконденсировать влагу на лбу Игоря.
Аркадий увидел невысокую женщину бальзаковского возраста, одетую просто, но так, что самые простые детали её гардероба оставляли ощущение ежовой шкуры. Говорила она вкрадчиво, чуть приоткрывая рот, так что оставалось почти незаметным, как вращаются во рту посаженные в несколько рядов бритвенной остроты зубы.
Роме женщина показалась похожей на его мать. Нечто, вынырнувшее из подростковых фантазий материализовалось перед ним. Влажная пустота манила и лишала рассудка. Во рту Романа вдруг проступила соль.
Василий видел утончённую красотку, в вызывающих нарядах, словно бы сплошь состоящих из вырезов. Красота, выхолощенная, бесплодная и ядовитая, шла, только что не паря над паркетом. Васе вдруг представилось, как на две пары губ приходится по две пары отравленных клыков.
А Евгения встретила ничем не примечательную женщину неопределённых лет с лицом безжизненным и пустым, с таким малым числом примет, что, пожалуй, оно могло показаться любым, в зависимости от пожеланий хозяйки.
Комиссар подошла к Евгении и, смерив её долгим взглядом, сказала, вложив реплику в один короткий плевок: