-- Латира, слушай, если мы в самом деле пойдём убивать, лучше подстеречь его, как он меня: после очередной песни.
-- Согласен, малая. Но даже ты взяла с собой для подстраховки Нимрина. Вопрос, кто прикрывает беззаконного колдуна, и как именно... Погоди...
Старик замер, уставившись в одну точку, и пребывал так довольно долго. Вильяра прислушивалсь к голосам стихий и пыталась понять, что делает и что замыслил враг?
За время ученичества у Старшего Наритьяры она немного узнала Среднего. Он приходил в гости к их общему наставнику: побеседовать о делах в Совете, приятно провести время за пиршественным столом. Красавец и умница, яркий и жаркий, как летнее солнце, он так же свысока посматривал на юную ведьму, а охотников вокруг, казалось, вовсе не замечал. Вилья, кормившие мудрых в своих домах, были особенно не рады именно блистательному молодому колдуну, но на расспросы Вильяры, что с ним не так, молча отводили глаза: смущённо или испуганно.
С разрешения наставника, Средний однажды взял Вильяру в круг Зачарованных Камней, и ей там было хорошо -- впервые со дня посвящения. Мудрая изведала удовольствие и от любовной игры, и от стремительно наполняющей тело колдовской силы. Женщина была в восторге, а вот мужчина не сказал ей ни слова ласкового, а выйдя из круга, залепил оплеуху и обозвал блудливой девчонкой. Позже Вильяра подслушала, как Старший Наритьяра сурово выговаривает Среднему: "Безмозглый размазня! Если тебя распёрло покувыркаться со смазливой девкой, зачем было тащить её в круг? Знаешь ведь, Зачарованные Камни питают того, чья радость ярче, чей дар сильнее. Девка обставила тебя и так, и эдак, о мудрый из круга старейших, ключ для недоучки! Ты должен был не слюни распускать на её прелести, а унизить, напугать, обидеть её. Чтобы плакала, дрожала, сгорала от стыда и не смела тянуться к силе! А лучше, нагибай-ка ты в круге, кого обычно. Посвящённая -- слишком крупная дичь для тебя, с твоим убогим даром. Исчезни с глаз моих, неудачник!" От услышанного до Вильяры, наконец, дошло, что в кругу она нечаянно перетянула на себя большую часть потока силы, то есть сделала со Средним то, что наставник делал с ней, и что ей так отчаянно не нравилось. Робкие извинения колдуньи Наритьяра Средний отверг со злобой и старательно избегал её после...
Вильяра ощутила острый укол вины. Сама того не желая, она нанесла собрату по служению болезненную рану, которую наставник старательно растравил. А что, если Средний затеял беззаконие ради мести -- ей, Вильяре? Может, заполучив её шкуру, он угомонится и оставит в покое клан? Не слишком умная мысль: дело зашло безнадёжно далеко, одними лишь запретными песнями беззаконный колдун уже вычеркнул себя из кругов мудрых и из числа живых. Встав под удар, Вильяра ничего не исправит -- но может быть, приостановит? Даст время Совету собраться и...
"Наритьяра мудрый, скажи, зачем ты раскачиваешь Голкья?" -- посылая зов, Вильяра не брала пример с Младшего, не рисковала сорвать чужое заклятье. Судя по эху, Средний как раз закончил очередную песнь. "Наконец-то ты заметила, и тебе стало любопытно, несносная девчонка", -- миг, и он уже стоит перед ней посреди пещеры.
Он совершенно не изменился с их последней встречи, да и со дня своего посвящения: высокий и мощный, но так и не заматеревший до конца четырёхлетка, краса и гордость Наритья. Он сохранит этот прекрасный облик на десятки и даже сотни зим, мудрые стареют медленно. Он улыбается, и отсветы пламени из очага играют на крупных белоснежных клыках, на безупречно ровных резцах. Зрачки глубоко посаженных глаз вспыхивают льдистыми зарницами. Он видит, что Вильяра тянется к ножу на поясе, и, призывно распахнув объятия, запевает Зимнюю Песнь Умиротворения. Не подпеть ему, не замкнуть кольцо рук -- превыше сил. Колдунья мельком удивляется, почему они поют лишь вдвоём, а где же Латира?! А его в пещере нет, как никогда не бывало... Ах ты, старый прошмыга! Но песнь глушит недовольство, настраивает на благой лад.
-- Я пришёл говорить, а не драться с тобой, о мудрая Вильяра. Я объясню тебе, что происходит, и предложу выбор, -- речь колдуна звучит изысканно вежливо, церемонно, все "поганые девчонки" отброшены, будто детские шалости.
Колдунья прохладно улыбается в ответ:
-- Пришёл -- говори, о мудрый Наритьяра Средний.
-- Слыхала ли ты про "качели смерти", о Вильяра?
-- Что-о-о?
От умиротворённости в миг -- ни следа. Шерсть дыбом, рычание рвётся из горла, но охотница замерла, как перед стадом диких шерстолапов: шевельнёшься, издашь лишний звук -- затопчут.
-- Не беспокойся, о мудрая, я знаю, как раскачать "качели", и знаю, как их потом остановить. Я их обязательно остановлю, но после того, как все мудрые Голкья присягнут мне. Многих я уже привёл к присяге, теперь -- твоя очередь.
Ужас леденит кровь, лучше бы беззаконник явился сюда просто убивать.
-- Что будет, если я откажусь?
Он лучезарно улыбается:
-- Да ничего, я же сказал: я пришёл говорить, а не драться... Ну, то есть, вот прямо сейчас -- ничего. Однако если мудрые не присягнут мне достаточно быстро, я ведь могу и не совладать со стихиями. А если кто-нибудь попытается убить меня или как-то помешать мне...
И он замолкает многозначительно. Чем ответит мир на опаснейшую разновидность зова стихий, заранее не предскажет никто. Но падение Лати Голкья точно покажется рядом с этим даже не сезонным извержением -- плевком грязевого вулкана. Беззаконник грозит убить всё живое на Нари Голкья -- или на Голкья вообще. Мир до сих пор не затянул раны, нанесённые первыми "качелями смерти", а минуло тому более семисот зим. Эти -- вторые.
-- Наритьяра, зачем? Чего ты добиваешься?
Глаза неистово полыхают из-под густых белых бровей, горячее дыхание обжигает лицо, тяжёлые ладони на плечах не дают отстраниться. Колдун говорит -- почти поёт:
-- Голкья связана по рукам и ногам устаревшими законами и обычаями -- я желаю освободить её. Голкья смертельно больна и еле дышит под гнётом снегов -- я желаю исцелить её. Охотники ютятся в пещерах, перебиваются с рыбы на выползков -- я желаю накормить всех достойных и поселить их в сияющих городах из снов. Я знаю, как этого добиться, мне нужно только повиновение. Для начала, повиновение всех мудрых.
Воля колдуна давит, мутит разум. Но подчинить Вильяру даже у наставника получалось редко. И этот не сможет, равно как и она не подчинит его (конечно, попробовала!). Вильяра стряхивает с плеч чужие загребущие лапы:
-- О мудрый Наритьяра Средний, тебе же не хватит силы, чтобы удержать всю Голкья под своею рукой!
-- У меня одного, конечно, не хватит, -- он признал это неожиданно спокойно и трезво, с высокомерной ухмылочкой, мол, превосходство моё -- не в силе. -- Именно потому мне нужны все вы, живые: и мудрые, и одарённые из охотников... Ты приносишь мне присягу сейчас, о мудрая Вильяра? Или дать тебе время подумать?
Его спокойствие пугает, хуже бурного натиска: так неколебимо верит беззаконный колдун в свой замысел и в свой расчёт.
Вильяра, прячет взгляд, склоняет голову:
-- Время. Дай мне время, о мудрый!
Довольный смешок, порыв ледяного ветра -- и Вильяра в пещере одна. Она зябко охватывает себя за плечи, бродит взад-вперёд от стены до стены, трясёт головой, пытаясь избавиться от поганого ощущения давящей чужой воли. Подбрасывает угля в очаг и зовёт Латиру: "Старый, ты куда пропал, чурова сыть?" Вздрагивает от неожиданности, когда он откликается вслух из дальнего угла:
-- Здесь я, малая! Никогда ещё не ворожил "морозную дымку" так быстро и так старательно.
Латира выходит на свет, но удержать взгляд на старом колдуне всё ещё трудно, и даже аура едва ощутима. Он нервно отряхивается, сбрасывая остатки заклятья вмести с тысячелетней пылью. Вильяра спрашивает:
-- Зачем ты спрятался?
-- Мне ни в коем случае нельзя было попадаться ему на глаза, но и бросить тебя я не мог. Любопытно, как он попал сюда? Ему знакомо это место, или он искал тебя и нашёл?