— Оставьте, бабы!.. Бабоньки, не надо!.. Караул! Усов лишают!
Крики, смех, шум и гам! К Игорю подошла тетка с семечками, обласкала жалостливым бабьим взглядом:
— Отец-то, мать есть у вас, молодой человек?
— Мать есть, отец умер.
— Сирота!
И насыпала Игорю полный карман семечек.
— Я завсегда на этом угле стою. Будете гулять — заходите угощаться!..
…На вокзальной площади яблоку негде упасть. Иван Егорович говорит речь, стоя на тачанке. Вот густой бас затянул «Интернационал», и вся площадь подхватила. Поют стройно, величественно. А ведь больше двух лет здесь не звучал пролетарский гимн!
Кто-то сжал локоть Игоря.
Он оглянулся. Красноармеец в белой папахе с красной лентой — его спаситель — прошептал на ухо:
— А ты чего не поешь, товарищ?
Смутившись, Игорь ответил тоже шепотом:
— Я слов не знаю!
— Надо, брат, выучить! Подвигайся ближе и повторяй за мной.
Игорь подвинулся. Плечо его коснулось плеча красноармейца.
— Слушай и подхватывай.
Звонкий, чистый тенорок ручейком вливался в поющую площадь, четко выговаривая слова:
Он подмигнул Игорю, и уже вдвоем, вместе со всей площадью, бесповоротно и грозно они грянули:
ИЗ РОДА КАРАЕВЫХ
Или грудь в крестах, или голова в кустах!
Часть первая
ВЫБОР
Когда человек молод, ему кажется, что у него нет прошлого, а есть только настоящее. И будущее!
Его утлую лодчонку несет на своем хребте непостижимая река времени, и неизвестно, что ждет пловца за первым же ее поворотом, а он знай себе плывет и плывет, не оглядываясь.
Поручик Караев плыл, не оглядываясь. Может быть, не на что было ему оглянуться? Нет, было! Был застывший в четкой неподвижности строй юнкеров, были парадно сверкающие люстры актового зала, был серебробородый генерал с отечными подглазьями, начальник училища, отечески басивший:
— Юнкера, поздравляю с досрочным производством в офицеры, с милостивой телеграммой монарха. Уверен, что в ратных делах покажете пример доблести и бесстрашного служения царю и отечеству! Ура!
Молодые глотки громово рявкают в ответ свое многоголосое «Ура!», и хрустальные висюльки парадных люстр отзываются на звуковую волну тоненьким печальным позваниванием.
Ничего этого уже нет! Ни серебробородого генерала, ни царя, ни доблестных ратных дел, поскольку фронт рухнул, как подгнившее в сердцевине дерево. Есть только отечество — бывшая Российская империя, Россия, матушка Русь и… как там еще?! Изнемогшая, измученная неудачной войной, разрухой в тылу, потрясениями революции. И есть он, поручик Сергей Караев, сын полковника Петра Георгиевича Караева, убитого под Мукденом еще в русско-японскую. Из предков поручика никто постельной смертью не умирал: прапрадед — офицер-гренадер — погиб в бою с конницей Мюрата в 1812 году, прадед пал смертью храбрых от английского ядра под Севастополем, дед — скобелевский офицер — от турецкой пули под Плевной.
На голове у их потомка защитного цвета фуражка с темным овалом на месте содранной офицерской кокарды, на плечах шинелишка солдатского сукна (складно, впрочем, пошитая), продутая и промороженная насквозь свирепыми эрзерумскими ветрами. На гимнастерке под шинелью Георгиевский солдатский крест — тот, что давали офицерам за личную храбрость в бою. А в нагрудном кармане шинели — завернутые в марлю погоны с одним просветом и тремя звездочками. Он при шашке, на поясе в кобуре верный друг — наган.
В дорожном документе поручика сказано, что он уволен в отпуск для отдыха после ранения и направляется к семье в станицу Софиевскую на Кубань. Документ составил и подписал командир полка — добрая душа! — полковник Закладов. Вручая его поручику, сказал:
— Берите, поручик, и улепетывайте на законном основании! Правильно сделали, что сняли кокарду и погоны, чтобы христолюбивых гусей не дразнить по дороге. Да хранит вас аллах от сыпняка и от солдатских самосудов!