— И когда же всё началось? — я снова ляпнула, не подумав, что кому же это знать, как не мне.
Родольфус удивлённо взглянул на меня.
— Лет в двенадцать — тринадцать. Ты разве не помнишь?
— Оно происходило постепенно, я не заметила. Это как если лягушку опустить в холодную воду и поставить на огонь. Лягушка ничего не будет замечать, пока не сварится заживо.
По выражению лица Родольфуса я поняла, что пример яркий, но неудачный.
— Возможно. Не пробовал, честно говоря, варить лягушек. Со временем отец догадался, но было уже поздно. Да и никто из целителей, к которым он обращался, ничего у меня не нашёл. Я думаю, — после небольшой паузы добавил Родольфус, — то, что у родителей так долго не было детей, тоже каким-то образом подстроил Лорд. Это не так сложно, месть через наследников в магическом сообществе культивировалась веками, заклятий тьма. Обычно их несложно обнаружить и нейтрализовать, но если накладывал маг такого уровня, шансов нет. Когда он совершил то, что хотел, и потерял к отцу интерес, родился Рабастан, причём без всяких ритуалов.
Двенадцать-тринадцать лет. Возраст полового созревания. Гормональная буря, которая сама по себе немалое потрясение, плюс активировавшееся заклятие. Не исключено, что это сыграло немалую роль в безумии Беллатрикс.
— А ты не пробовал снять заклятие? — задала я вполне очевидный вопрос.
— Зачем? — озадачил меня Родольфус.
— Тебе нравится сложившееся положение вещей? — поразилась я.
— Я, конечно, поинтересовался такой возможностью. Всё оказалось очень и очень сложно. Это древнее и мощное заклятие, наложенное сильнейшим магом в первые дни жизни. Оно буквально вросло в меня, последствия непредсказуемы. Я могу просто умереть во время ритуала снятия. Могу выжить, но вообще перестать что-либо чувствовать — ни боли, ни страха, ни радости, ни надежды, ни удивления, ни любви, — ничего. Это всё равно что самому принять поцелуй дементора.
— В Азкабане такая способность могла бы пригодиться, — ввернула я.
— Может быть, если бы можно было от неё избавиться, выйдя из Азкабана. Но это навсегда.
Я поёжилась. Да, если навсегда, тут поневоле задумаешься.
— Ну и, наконец, все мои чувства могут обернутся своей противоположностью. Я возненавижу то, что люблю и полюблю то, что сейчас терпеть не могу. Этот вариант меня тоже не устраивает. Поэтому я решил оставить всё как есть. О тебе я тоже спрашивал, — добавил он тихо. — Не видя тебя, тамошние маги ничего не смогли мне сказать, но, думаю, что картина будет сходная.
— А почему ты мне сразу не рассказал?
— Когда, Белла? Ты же помнишь, что творилось после моего возвращения. Рейды, схватки, засады… Потом падение Лорда, арест. Мы с тобой тогда почти не разговаривали. Я вообще не помню, когда мы с тобой вот так сидели и спокойно говорили. Наверное, только в детстве.
— Тебе не кажется, что проклятие стало ослабевать?
— Иногда кажется. Я видел, ты испугалась, когда я сорвался с метлы. Спросила у Фасмера, что со мной. Раньше тебе было бы безразлично, ты бы этого даже не заметила. А потом всё становится как прежде. Будто волна откатилась от берега, но потом накатывает снова, и этого не остановить, не отменить…
Он замолчал.
Я хотела задать ещё один вопрос, но, едва открыв рот, оглушительно чихнула. Потом ещё раз. И ещё.
— Белла, ты совсем заледенела! — вскочил Родольфус. — Возвращаемся!
Его присутствие оказалось очень кстати, поскольку уже совсем стемнело, а перелезать через кучи веток и поваленные стволы, разыскивая дорогу в темноте, у меня не было никакого желания.
Я приказала Флинки наполнить горячую ванну и сидела в ней, пока не согрелась. Потом выпила горячий чай с лимоном, но что-то мне подсказывало, что эти меры запоздали. Я чувствовала, что заболеваю.
Увы, предчувствия меня не обманули, и моё утро началось не с кофе, а с боли в горле, полностью заложенного носа и слезящихся глаз. При попытке позвать Флинки изо рта вырвалось невнятное сипение, а по горлу словно полоснули ножом. Хорошо погуляла, ничего не скажешь.
Знаками показав эльфийке, что мне нужна бумага и перо, я написала записку Фасмеру с просьбой прийти, ткнула пальцем на имя и Флинки, напуганная моим состоянием, умчалась за целителем.
Увидев меня, Фасмер пришёл в ярость. Я даже не ожидала, что этот добродушный толстячок так рассвирепеет.
— Мадам Лестрейндж, — чеканил он, — вы показались мне достаточно здравомыслящей особой (какое заблуждение! — подумала я), я никак не ожидал от вас подобного легкомыслия! Четырнадцать лет вы подвергались голоду, холоду и лишениям Азкабана, вы держались из последних сил, ваши резервы практически исчерпаны. Сейчас, когда вы в тепле и безопасности, ваш организм занят восстановлением, вам нужен отдых, а вы подвергаете себя опасности, сначала неуёмным колдовством, теперь прогулкой по морозу, после которой не можете ни дышать, ни говорить.