— Мерлин, но как это ему в голову пришло? — ужаснулся Рабастан.
— Очевидно, рассчитывал произвести на детей впечатление и через них добиться то ли дополнительного финансирования, то ли карьеры в политике. Уже не узнаем. Он спросил у детей, нет ли у кого-то из них открытых кровоточащих ран или царапин.
Костас замолчал.
— Среди них была девочка, — понимающе кивнул Корвус.
— Да. Пандора — совсем ребёнок, она только начинает превращаться в девушку и, конечно, постеснялась сказать о своём состоянии, успокоив себя тем, что это не открытая рана. А этот дурак Эйшилос не подумал уточнить. Как только мантикора учуяла кровь, вся её одомашненность слетела, как сухой лист с дерева на осеннем ветру. Эйшилос пытался остановить её, но был тут же разорван в клочья на глазах детей. Трансгрессировать они ещё не умеют, палочки против мантикоры бесполезны… Если бы не этот молодой человек, Греция сегодня была бы погружена в траур.
Министр Магии снова тяжело вздохнул.
Снова потянулись минуты ожидания. К министру подскочил долговязый прилизанный сотрудник министерства, что-то сказал, и старик с очередным вздохом поднялся. Эпикинвинос, извинившись, последовал за ним.
Наконец дверь палаты распахнулась. Фасмер устало улыбнулся. У Рабастана тут же отлегло от сердца.
— Как он, доктор?
— Вы можете взглянуть на него, но, пожалуйста, не больше минуты. Я очистил кровь от токсинов, но вывести продукты распада не так просто, Рэндальфу придётся соблюдать постельный режим как минимум несколько недель. Да он и не сможет встать, он очень слаб. Поэтому не утомляйте его.
Рабастан вскочил на ноги и ринулся к двери. Корвус последовал за ним.
Рэндальф полулежал на кровати, глаза его были открыты. Он слабо улыбнулся близким и приподнял пальцы в виде буквы V. За спиной Лестрейнджей что-то щёлкнуло, полыхнула вспышка и их окутал дым.
— Какого чёрта! — развернулся Корвус.
Молодой человек с фотоаппаратом в руках смущённо потупился.
— Простите, у меня задание редактора. Она сказала, что если я вернусь без фотографии героя, то потеряю работу. Если вы пожалуетесь господину Эпикинвиносу или министру, я тоже её потеряю, поэтому…
— Брысь, — рыкнул Корвус, и журналист мгновенно ретировался.
Рэндальф прикрыл глаза и немного сполз.
— Всё в порядке, — успокоил Фасмер. — Ему сейчас тяжело даже просто держать глаза открытыми. Пусть отдыхает.
— Я могу остаться рядом с ним? — попросил Рабастан.
— Конечно, — согласился Фасмер. — Но только вы.
— Я возвращаюсь домой, — кивнул Корвус. — Заодно сообщу нашим дамам, что всё обошлось и Рэнди скоро поправится.
На следующий день «Крылатый вестник» выпустил статью, в которой Рэндальф Лестрейндж был представлен этакой смесью Геракла, Тесея и Андроса Неуязвимого, после чего больничная палата была завалена цветами, подарками и греческими деликатесами.
Через десять дней, несмотря на протесты Фасмера, Рэндальф вернулся во Францию, а спустя месяц, окончательно окрепнув, снова отправился в Лестрейндж-холл, откуда и уезжал на Патмос. Увы, его подвиги в Греции не произвели впечатления на соотечественников. Для них он по-прежнему оставался сыном своих родителей, тех самых Лестрейнджей.
Эти воспоминания вихрем пронеслись в памяти Рабастана, пока он смотрел на улыбающегося Рэндальфа.
— Когда ты намерен обзавестись наследником? — решил он сменить тему. — Ники уже о втором ребёнке думает.
— Как только вернётся Джо, — Рэндальф улыбнулся ещё шире. — И не хмурься, я сам настоял. Джо любит свою работу не меньше, чем я свою, и возможность реставрировать манускрипты Ватиканской библиотеки и восстановить их историю… Такой шанс выпадает раз в жизни, и далеко не всем, нельзя было его упустить. Ты ведь по-прежнему не против моего выбора и не считаешь, что я не должен был?.. — он испытующе взглянул на крёстного.
— Вы любите друг друга, и мне этого достаточно, — искренне ответил Рабастан. — Но могли бы перед отъездом Джо…