Спустившись в холл, Рабастан остановился перед портретом родителей и, не говоря ни слова, кивнул. Лорд Рэндальф одобрительно мотнул головой в ответ, Маргарита ласково улыбнулась сыну.
Басти сумел восстановить портрет, изуродованный Волдемортом, но вернуть ему речь не смог. Он приглашал в Лестрейндж-холл лучших мастеров живого портрета, но и те оказались бессильны. Рабастан не желал смириться, пока древний старичок-итальянец, чьи картины могли себе позволить немногие маги, но который никогда не сидел без работы, не сказал: "Успокойтесь, молодой человек. Вы и так совершили невозможное. Ни я сам, ни кто бы то ни было из моих коллег даже не взялся бы за реставрацию, а вы вернули столь тяжко повреждённому портрету жизнь. Но и вы не всесильны. Изображения живы — они видят, слышат, понимают, мыслят. Но говорить они не смогут, вам придётся с этим смириться. Вы, конечно, можете истратить всю жизнь на бесплодные попытки, а можете наслаждаться тем, что сумели сделать то, что не смог бы ни один из ныне живущих мастеров, и развиваться дальше. Выбор за вами.»
Рабастан тогда растерянно взглянул на портрет. Отец, яростно жестикулируя, демонстрировал полное согласие с мастером. Маргарита поддерживала мужа, пусть не столь эмоционально, но доброжелательно и твёрдо. И Басти смирился, тем более, что эмоциональность лорда Рэндальфа и выразительные взгляды Маргариты служили почти полноценными заменителями слов. А потом обосновавшийся в Лестрейндж-холле Рэнди принёс магловские учебники языка жестов, и последние затруднения отпали. Рабастан же вернулся в Италию, закончил обучение, был принят в Гильдию, получил звание Мастера и после этого взялся за портрет Родольфуса и Беллатрикс.
Работа шла трудно. Басти боялся ошибиться, боялся исказить облик брата, но сложнее всего давалась ему Белла.
— После Азкабана её словно подменили, — делился он с Мадлен. — Тело осталось тем же, но сама она… Да это вообще не она была! К счастью для всех нас. И я не знаю, как мне это отобразить. Я не могу оставить лишь её новый образ, это будет не то!
— Рисуй как чувствуешь, — посоветовала мужу Мадлен. — Если считаешь, что сначала твоя невестка была одна, а потом стала совершенно другой, попробуй это воплотить в своей работе.
Рабастан прислушался к ней, и работа пошла быстрее, но всё равно потребовала долгих лет мучительных поисков, сомнений, метаний, моментов неверия в результат и разочарования в себе. Но сегодня, взглянув в глаза Родольфуса и Беллатрикс, Рабастан мог признаться себе, что у него всё получилось. Он справился. Скоро Родольфус сможет, пускай мимикой и жестами, поговорить с отцом, а Беллатрикс снова будет секретничать с мамой — они на удивление сблизились в тот их последний год в Лестрейндж-холле. А потом они познакомятся с невесткой (и, может, Роди заставит-таки молодых задуматься о наследнике. Хотя, судя по хитрому блеску в глазах крестника, что-то он явно скрывает, готовя сюрприз), с племянниками — Мэлом и Луи, с Мадлен.
На Рождество в Лестрейндж-холл обещали прибыть Корвус и Сесиль с Клодом. Фасмер, смело объединивший чары американских индейцев, гренландских эскимосов и методики маглов, сумел проделать брешь в цепи заклятий, наложенных Корвусом-старшим. Память возвращалась к Сесиль медленно, но она вспомнила младшего брата и события их детства. А Клода Кори принял в род. Муж Сесиль не возражал. Он спокойно отнёсся к тому, что его жена на самом деле волшебница.
— Теперь хоть понятно, в кого наш старшенький пошёл, а то я уж и не знал, что думать, тем более, что на тебя он похож больше, чем на меня, — грубовато пошутил мужчина.
И действительно, чем старше становился Клод, тем отчётливее проявлялись в его внешности фамильные черты Лестрейнджей. Антуан Фюртиф не возражал, что его старший сын будет носить фамилию матери. Его любовь к жене и сыну не поколебалась, но магия оставалась для него чем-то чужеродным и непонятным, так что от новоявленных родственников жены он держался в отдалении, посвящая всё своё время младшим детям — своим точным копиям.
Приедет и Ники с маленьким Годфруа. Рабастан не смог сдержать улыбку, вспомнив, в какую безумную ярость впал портрет Корвуса-старшего, узнав, как Вероника намерена назвать первенца. Старик бушевал так, что, казалось, вот-вот разнесёт раму. Да и Кори был шокирован, однако Ники оставалась непреклонной.
— Ты хотел символ примирения двух ветвей рода? — спросила она отца, игнорируя вопли дедова портрета. — Что может быть символичнее возвращения имени Годфруа в семью?
Пока Кори подыскивал аргументы для ответа, Ники безаппеляционно заявила: