- Э... Вы не скажете, что это за дерево?
Мистер Тандрам отозвался:
- Я как раз хотел спросить об этом у вас.
Он подошел к дереву. Мистер Нилсон тоже.
- На нем, должно быть, указано, - сказал мистер Нилсон.
Мистер Тандрам первый увидел табличку, близко от того места, где прежде сидел черный дрозд, и прочел вслух:
- Японская айва.
- А! - сказал мистер Нилсон. - Я так и думал. Рано же она зацветает!
- Да, очень рано, - согласился мистер Тандрам а добавил: - В воздухе сегодня словно носится что-то.
Мистер Нилсон кивнул.
- Это пел черный дрозд, - сказал он.
- Да, - подтвердил мистер Тандрам, - я предпочитаю их простым. В их пении звучности больше.
И он посмотрел на мистера Нилсона уже почти дружески.
- Совершенно верно, - пробормотал мистер Нилсон. - Эти экзотические деревья не приносят плодов, но цветы их прелестны! - И он снова взглянул на дерево, думая: "А сосед-то, кажется, славный малый, он мне нравится".
Мистер Тандрам тоже смотрел на цветущую айву. А деревце, как будто обрадованное их вниманием, трепетало, и цветы его пылали. Где-то вдали опять запел черный дрозд. Мистер Нилсон опустил глаза. Ему внезапно пришло в голову, что мистер Тандрам имеет несколько глупый вид; и, словно увидев в нем самого себя, он сказал:
- Ну, мне пора домой. Всего хорошего!
По лицу мистера Тандрама пробежала тень, как будто он тоже заметил вдруг что-то в мистере Нилсоне.
- До свидания, - ответил он, и они разошлись, держа газеты за спиной.
Мистер Нилсон медленно пошел к дому, стараясь отстать от соседа. Он видел, как мистер Тандрам, подойдя к своему дому, поднялся по железной винтовой лестнице. Мистер Нилсон стал подниматься по своей. На верхней ступеньке он остановился.
Косые лучи весеннего солнца, пронизывая цветущие ветви, словно превращали японскую айву в живое существо. Черный дрозд возвратился на старое место и теперь изливал душу в песне.
Мистер Нилсон вздохнул; он снова ощутил странное волнение, сжимавшее ему горло.
Какой-то звук - не то кашель, не то вздох - привлек его внимание. Там, за стеклянной дверью, стоял мистер Тандрам и тоже смотрел в сторону парка, на цветущую айву.
Безотчетно чем-то расстроенный, мистер Нилсон быстро вошел в комнату и раскрыл утреннюю газету.
ЕЩЕ РАЗ
Перевод В. Лимановской
Она проснулась оттого, что малыш толкал ее в грудь; спеленав его потуже, она легла на спину и уставилась в закопченный потолок. В окошко, завешенное до половины рваной ситцевой занавеской, проникал слабый мартовский рассвет. Жалкая каморка окном во двор ничем не отличалась от других подобных каморок на этой улице, простившихся с надеждой, и в ней не было ничего мало-мальски ценного, ничего радующего глаз, если не считать нескольких букетиков фиалок - остатков товара в круглой плетеной корзинке.
Согретый теплом материнского тела, ребенок снова заснул, уткнув в ее шею головку, покрытую мягким пушком; над детской головкой застывшее лицо матери напоминало лицо сфинкса.
Два дня назад ее оставил муж, сказав, что больше к ней не вернется. Но это не испугало ее: житейская мудрость человека, с малых лет познавшего лишения, давно подсказала ей, что ее ждет в будущем-с ним или без него. Они оба торговали цветами, но она зарабатывала больше, чем муж: случалось, какой-нибудь важный господин, тронутый видом молодой цветочницы, ее красивым усталым лицом и девичьей фигурой, согнувшейся под тяжестью ребенка, расщедрится и даст ей лишнюю монетку. А муженек - он брал у нее больше, чем давал на расходы, и уже два раза бросал ее, - впрочем, скоро возвращался. Сразило же ее неожиданное открытие. Вчера вечером, когда она, смертельно усталая, плелась домой, он проехал мимо нее в автобусе, и она видела, что он обнимает за талию какую-то женщину. Она почувствовала жар в груди, с корзинкой и с ребенком на руках пустилась бежать за ним, но автобус, конечно, перегнал ее и скрылся. Дома она долго сидела у огня, а перед глазами у нее был он и эта женщина с ним рядом. Когда уголь прогорел, она легла в постель, но заснуть не могла - глаза были открыты, слух напряжен, тело дрожало от холода. Так вот к кому он уходил! И разве можно терпеть это дольше? Так размышляла она трезво, не давая воли отчаянию, все с тем же застывшим, как у сфинкса, выражением лица.