В тот день все переменилось. Его мысли все реже обращались к выслеживанию упырей, и сердце порой сжималось от непонятных тревог и волнений. Его смущало её лицо, то задумчивое, то открытое, то огорченное, но всегда озаренное синим блеском прекрасных глаз. Только имя, которое он презирал уже более сорока лет, неприятно резало слух. Но помимо Морий в Мории и за её пределами было сотни красивых имен, отчего же не выбрать самому то, которое лучше всего подходило к её сильному духу и небесным очам?!
***
Его товарищ, сидевший по другую сторону костра, искры от которого развивались в наступавших сумерках, лениво перемешивал ложкой кашу в глиняной посуде. Только сейчас ему стало ясно, что мориец занимался этим каждый день за время их знакомства – только делал вид, что утоляет голод, а на самом деле не брал в рот даже крошки хлеба.
- Так чем ты объяснишь то, что я увидел сегодня во время битвы? – строго спросил он, глядя в бледное лицо воина. Он старался говорить приглушенным тоном, чтобы разговор не достиг соседних костров, возле которых также расположились солдаты, отдыхавшие после очередного тяжелого дня, за который многим пришлось получить новые раны, расстаться с жизнью либо уложить на землю врагов, темнокожих гарунов. Лагерь был разбит на возвышенности, на расстоянии двадцати верст от стен главного города Пелессов Горгарата. Он, колдун, не смотрел на ясные звезды, что засыпали небо, он не отрывал пытливого взгляда от лица своего напарника, с которым бился бок о бок за землю горцев. – Ты пил его кровь, Ланс! Ты настоящий упырь!
- А даже если и так, что с того? – безразлично произнес мориец. – Я пью кровь врагов, которые уничтожили всю мою семью, когда напали на Морию. Теперь я сражаюсь в рядах пелессов, чтобы не пропустить дикарей вглубь их страны. Потому что знаешь, какова будет участь Мории, если падет королевство? Нам уже не поможет ни Серебряная Стена, ни принцесса, которой давно нет в живых, ни черноморцы, загубившие её, ни даже пелессы, которых гаруны вырезают подчистую в деревнях вдоль реки, заселяя их своими рабами, привозимыми с юга. Тебе все это прекрасно известно, Дорн.
Он лишь опустил глаза после слов друга. В них была истина, но он не мог принять того, что это говорил кровосос, тот, кто пьет человеческую кровь, не разбирая, кому она принадлежит. Ведь война когда-нибудь закончится, а жизнь Возрожденного не узнает предела, он не изведает смерти, подпитываясь кровью других.
- Ты осуждаешь меня? – сожаление затрепетало в голосе Ланса. – Но ведь я давно заметил, что и ты не такой как все, друг. Ты колдун, только им под силу то, что делаешь ты. Не прекословь, я знаю, что гарунские колонны прижимали к земле отнюдь не пелесские боги, а твое могущество. Нынче в Мории тебе нет места, на вашу братию косятся как на врагов похлеще гарунов, - он горько усмехнулся. – Разве мы не стали оба изгнанниками, которые бегут от своей участи, но никак не найдут блаженную погибель?! Мы чужаки среди людей, лишь во время войны к нам относятся как ко всем, потому что люди здесь стонут и рыдают от боли, сострадая и жалея каждого, кто испытал подобное.
- Может я и изгнанник, но я бьюсь рядом с этими людьми, не потому что желаю их благодарности, а чтобы умереть, если таков будет случай, в краях, где я прожил последние годы, где я нашел приют, покой, дом. Но я не ищу смерти в бою, уж лучше обратить её в сторону захватчиков, покусившихся на свободу гордого народа гор!
- А меня им не так-то просто будет убить! Но ты думаешь, меня занимает такая жизнь?! Да пропади она в бездну Теи! Я никогда не хотел быть тем, кем стал. Меня укусил кровосос в нечестной схватке. Он подобрался ко мне во время ночлега в лесу недалеко от тонской деревни. Я убил его, но позже понял, что стал ему подобным. Ничего не доставляет мне прежнего удовольствия, у меня нет той жизни, когда я закипал от одного лишь намека на покушение чести, когда от любви кружилась голова, а тяжелая дорога к заветной цели утомляла, но в конце сторицей вознаграждала за труды. Теперь лишь глоток крови, когда голод уже невозможно терпеть, будоражит кровь в венах и мою душу! И от этого я жалок и смешон в своих глазах. Как мало мне надо для существования, каким долгим и невыносимым оно будет в теле упыря.
- Ты хотел бы стать человеком, Ланс? – сочувственно спросил колдун. Он никак не ожидал, что упырь будет недоволен своей судьбой, ведь многие из тех Возрожденных, кого он уже встретил на своем пути, лишь ради подобного величия и бессмертия стремились к этой сути. – Я мог бы тебе помочь.
- Ды, ты бы мог! Убей меня! Теперь ты будешь меня ненавидеть и презирать. Вонзи в мое сердце меч, или давай сойдемся в поединке. Колдунам только по силам одолеть упыря, потому как выносливость и ловкость моего тела не допустит поражения от руки гаруна! Только скрестив мечи, мы могли бы помочь друг другу. А разве ты не желаешь вновь стать человеком? С чего бы это колдунам, которые ничего не ценят на свете кроме своей единственной жизни, ибо им запрещен вход в морские просторы для перерождения, воевать за чужой народ да еще в первых рядах? Хотя ты на своем пути не оставляешь кровавый след невинных жертв…
Дорн отстегнул от пояса небольшую круглую фляжку из толстого непрозрачного стекла. Узоры на ней были продольные, поэтому он знал, что выбрал именно тот сосуд из двух, что всегда носил при себе. Колдун вытащил деревянную пробку и протянул бутылку другу.
- Это живая вода, Ланс. Если выпьешь её, то вновь станешь тем, кем был рожден, - колдун усмехнулся. – Только тебе решать, хочешь вернуться к прошлой жизни или нет. Не обессудь, если в следующем бою на поле погибнет упырь от руки бывшего товарища. – Он тут же пожалел о последних словах, потому как Ланс вырвал флягу из его рук и приложил её к губам, но еще не спешил пить. Однако колдун хотел быть честным с морийским воином, который собрал добровольцев по всей Легалии и привел их на помощь горцам. Он знал, что не должен был допустить, чтобы упырь улизнул на свободу, но также не был уверен, сумеет ли исполнить на деле грозное предупреждение.
- А что мне терять? Если здесь будет яд, то я убью тебя, Дорн, потому как желаю умереть от меча. Яд не страшен моему телу! – он громко засмеялся, и в сторону воинов обратились взгляды товарищей, ужинавших невдалеке и обсуждавших прошедший день. – За ваше здоровье! – обратился к ним мориец. Он прильнул к горлышку холодной хрустальной склянки. Дорн не боялся, что упырь выпьет её до дна, потому как вода из этого сосуда не заканчивалась уже много лет, хотя никогда к нему не притрагивался сам хозяин. Колдун лишь почувствовал запоздалое желание вырвать из ладоней друга проклятую флягу:
- Ты лишишься силы кровососа, исчезнет непобедимый Ланс морийский...
- Ха-ха, - усмехнулся солдат, - если ты говоришь правду, то может я и впрямь когда-нибудь соскучусь по жизни скитальца и попрошу о новом укусе встречного упыря! – Ланс по-дружески похлопал колдуна по плечу и вернул ему странный маленький пузырек. – Я уже давно ничего не пил кроме крови, а от этой воды я ощутил прилив сил!
Они еще долго смеялись, и ночь напролет проговорили о минувшем нападении гарунских войск, об удачном построении пелессцев, сумевших преградить путь многочисленной пешей орде, вооруженной длинными пиками. Наутро у Ланса появился аппетит, он радостным и странным взглядом, в котором читалась потеря, смотрел на своего товарища-чародея. Но к разговорам об упырях друзья больше не возвращались. Через два дня трубы вновь воззвали к бою. В ответ на атаку гарунов не медлили и защитники города. В полуденных лучах с восточных склонов холмов навстречу чужеземцам-поработителям клином двинулись всадники, которых прикрывали градом стрел горгаратские лучники. Среди пелессов сражались морийцы и степняки, из Рудников подтянулись обозы с боевым оружием, но сами воины Рудных гор на помощь соседям не явились. Долину, в которую спускались войска, заполонили выстроенные в строгие квадраты алмирцы, ощетинившиеся остриями своих орудий. У обеих сторон кровь закипала перед тем, как неминуемо пролиться в сырую землю…
Верный конь был излечен за одну ночь от прежде полученных ран, и теперь он вновь нес хозяина на сечу. Колдун был в передних рядах, но приближаясь к сомкнутым, прикрытым щитами со всех сторон строям гарунов, он немного отстал. Он сосредоточил внимание на цели, куда для начала собрался послать мощный удар, который бы разбросал противника в разные стороны и посеял разброд и панику. Но внезапно передний квадрат распался сам по себе. Гаруны разбежались в одну линию, выбросив из-за длинных защитных панцирей копья, которые ранили людей и коней. За исчезнувшим квадратом было пусто, а с левого и правового флангов к кавалерии подступали новые укрепленные соединения. Дорн с досадой пришпорил коня, обнажая меч. Самые бравые и отважные воины уже были в середине боя. Их лошади с диким ржанием налетали на пики, а наездники рубили сверху головы и плечи противников. Он уже вторгся в гущу гарунов, нещадно опуская и вновь занося окрасившийся в алое меч. Чары в ближнем бою были бесполезны, на них просто не хватало времени и внимания. Колдун заметил белый наряд морийца, сражавшегося вблизи.