— Ха, знаешь. После того, как ты это сказала, мне сразу стало лучше, — оторвавшись от бутылки, произнесла Сена, которая не смогла не улыбнуться на такую милую попытку «оправдаться». — Вот что значат нежные и любящие ручки ухаживающей за тобой красавицы, — пошутила она, чтобы уж точно показать свой бодрый боевой настрой.
— Говорю же: я единственная, кто сможет почувствовать отрицательные изменения в твоей энергетике, подвергшейся влиянию негативной силы, и напрямую на них повлиять, — поспешила обосновать своё присутствие Куроме, спрятав смущение за выуженной из мешочка печенюшкой, которую и принялась сосредоточенно грызть.
— Цундере, — улыбнулась ей Сена, ощущая, как наполнившее её сердце тепло разгоняет поселившийся внутри холод и соседствующую с ним пустоту.
— Хм, — сосредоточенно взглянула на неё некроманси. — Интересно, — взгляд тёмных глаз на секунду стал отстранённым. — Кажется, положительные эмоции хорошо влияют на твоё состояние, — заключила она.
— Тогда поцелуй меня, — предложила Сена.
В конце концов, именно об этом она сожалела, когда думала, что умрёт.
— Что? — вскинулась её заботливая сиделка. — Ты же только очнулась после операции! Тебе ведь сейчас плохо и…
— Это всего лишь поцелуй, — мягко перебили её. — Просто будь со мной нежной, Куроме. Пожалуйста.
— …Хорошо, — после недолгой внутренней борьбы ответила миниатюрная сладкоежка.
* * *
— Эй, молодой, что там за шум? — спросил Кляйн у зашедшего внутрь новобранца.
— Так, это… — стянув шапку, почесал тот короткую шевелюру. — К их благородиям гости. Как бы. Ну, и это, значит…
— Так и говори, что ничё не знаешь. Неча тут мямлить да тянуться, — прервал деревенского юношу Нобору. — Мы ж не офицеры.
— Ты за себя говори, — высказался посасывающий сухарь Пузо. — Кляйн у нас нонче сержант. Того и гляди — аж в благородия пролезет… без мыла, ха-ха! — засмеялся он.
— Если кто куда и пролезет, то это вы, господин ефрейтор. Особенно за жрачкой, — подколол товарища Кляйн, обратив внимание на то, что их тройка каким-то чудесным образом оказалась в рядах «солдатской аристократии». Даже Пузо, который во время последней схватки с северянами заработал дырку в ненасытном брюхе, но, к удивлению всех окружающих, выжил.
Кишкоблуд, чьё настоящее имя забыл, кажется, даже он сам, смог дождаться оказавшей ему первую помощь санитарной команды, а потом и операции, которую ему проводила лично одна из столичных воительниц — горячая рыжая красотка по имени Акира — чем мужчина страшно гордился. Он успешно пережил длинный марш и благополучно продолжил восстановление в лагере. Так что когда подлые выкормыши наместника арестовали их генерала, а потом законопатили в тюрьму и их, он уже набрался сил достаточно, дабы пережить заключение с его поганой кормёжкой. Ну а потом, когда справедливость восторжествовала и их благодетели из разведки, которых все бойцы теперь знали поимённо, во второй раз вытащили их задницы из неприятностей, всем желающим из опытных или выделившихся ранее солдат дали унтерские звания.
И нагрузили обязанностями по обучению и муштре новичков, как только рекрутированных, так и поступивших переводом из иных частей. Но куда без этого? Армия!
— Но Нобору прав, — подняв руку, чтобы Пузо не сбил с мысли своими ремарками, произнёс новоиспечённый сержант. — Наша Красная дивизия — не то же самое, что другие. У нас при геройском генерале Джоне бестолковой уставщины да дедовщины не было. И сейчас её не будет. Нам плечом к плечу вражину бить. Не друг друга по мордам охаживать, да под офицерские зуботычины хари подставлять, как в иных местах. Верно я говорю?
Обитатели унтерского закутка дружно его поддержали.
— То-то! — важно махнул пальцем Кляйн и невербально показал юнцу, что он может быть свободен.
Однако безусый рекрут не спешил уходить, решив задать свой вопрос:
— А, это, господин сержант, можно вопрос? Правда, что генерал Джон в одиночку цельные вражьи налёты отбивал? И что он правнучку Мертвителя тренировал? Аль брешут?
— Балда! Сначала надо «разрешите обратиться» сказать. И если разрешат, тогда спрашивать, — попенял Кляйн. — Эх, мало мы вас гоняем! Надо навёрстывать, чтоб офицеру такого не ляпнул никто. Но это завтра. А сейчас ладно — раз любопытствуешь, то садись пока. Стал быть, что знаю, то расскажу.
— Спасибо вам, господин сержант! — юнец, обрадованный, что его не стали «строить» за промах и даже решили просветить, с некоторой робостью присел на край лавки.
Остальные солдаты, заслышав о том, что сейчас будут рассказывать истории, стали перебираться поближе. Особенно те, что недавно перевелись или завербовались. Газеты и раздуваемые ими слухи, неожиданно для подчинённых генерала Джона, сделали рыжего Мастера и его бойцов настоящими легендарными героями, которые умудрились небольшой горсткой сдерживать несметные полчища кровожадных северных варваров. Конечно, не везде о них писали и не везде писали хорошо: хватало на страницах и лжи, и грязи; но учитывая, что на их участке фронта даже таких героев — нелюбимых и ругаемых властями — наблюдался резкий дефицит, общее отношение среди народа, в отличие от многих иных армейских, сложилось вполне положительным.
Благодаря этому флёру славы (а также повсеместно рекламируемой повышенной оплате, отличным условиям и кормёжке) рекрутёры дивизии не знали отбоя от желающих поступить на службу и могли позволить себе выбирать лучших. Даже этот не нюхавший службы юнец на деле является опытным охотником, метким стрелком и вообще очень крепким, здоровым и толковым парнем. Да что там — к ним в дивизию даже воители приходят! На офицерские должности. Причём многие идут аж с северо-востока, где прославилась госпожа Куроме, которая помимо того, что являлась ученицей Мастера Джона, ныне стала кем-то вроде шефа* их дивизии.
/* — здесь высокопоставленный обладатель почётного звания командира, не принимающий участия в управлении военным формированием или, тем более, боевых столкновениях, однако оказывающий подведомственной части своё покровительство посредством улучшения снабжения или помощи в решении различных вопросов, и имеющий преференции от своего положения. В условиях Империи — своеобразная синекура для богатых и родовитых, желающих ощутить свою сопричастность к армии, но не желающих получать соответствующее образование и карабкаться по служебной лестнице./
Могли ли они с друзьями, сидя в обороне и ожидая неизбежной смерти, подумать, что всё так обернётся? Разве только во сне. Сейчас он, Кляйн, сыт, здоров, отлично обмундирован и живёт в отличной, тёплой и сухой казарме. А ещё время от времени получает какие-то добавки в еду, что, как говорят, если усердно тренироваться и ухватить удачу за хвост, могут помочь стать настоящим воителем.
Красота! Чего ещё желать простому солдату?
Справедливости.
Он ясно помнил, как пришли арестовывать генерала Джона, как вокруг вдруг образовался сонм чужих солдат и воителей, что крутились вокруг и раздражали, словно кусачие платяные вши. Помнил, как кто-то из офицеров не выдержал и отреагировал на гнилые насмешки и выпады в свой адрес от наглых тыловых крыс. Помнил, как жёстко гасили вспыхнувший «бунт», как били палками и секли плетьми, как его, также избитого, словно мешок с дерьмом бросили в переполненную камеру. Как зубоскалили тюремщики, и даже их защитники из бывших учеников генерала оказались не в силах серьёзно изменить положение. Разве что хоть кормить начали, да самых слабых и израненных в медблок забрали. Помнил, как им с издёвкой и явным намёком на грязные обстоятельства рассказали о смерти генерала…
Нет, Кляйн с соратниками не забыли того плевка в лицо. Пускай они с благодарностью приняли помощь госпожи Куроме — что являлась одной из немногих власть имущих, которые служили своей стране, а не просто сосали из неё золото — и с готовностью согласились продолжить воевать за Империю под её патронажем.