Она так и не узнала, как долго продолжался стук в дверь, прежде чем заметила его. Она подозревала, что довольно долго: к тому времени, как она осознала, что это было там, у этого был медленный, терпеливый ритм, который предполагал, что тот, кто стоял там, в коридоре, будет продолжать, пока она не обратит внимания.
Еще один всплеск холодной воды подействовал даже меньше, чем первый. Пекка мрачно отодвинула засов и все равно открыла дверь. Это могло быть что-то важное, с чем ей предстояло иметь дело. Иметь дело с чем угодно, кроме себя и собственной боли, прямо сейчас было бы облегчением. Или, подумала она, это мог быть Фернао.
И это было. Улыбка исчезла с его лица, когда он увидел ее. “Силы свыше”, - прошептал он. “Что случилось, милая?”
“Не называй меня так”, - рявкнула Пекка, и он отшатнулся, как будто она ударила его. “Что случилось?” она повторила. “Лейно. В Елгаве. Альгарвейцы”. Она попыталась взять себя в руки, но ей не очень повезло. Слезы хлынули, хотела она их или нет.
“О”, - тихо сказал Фернао. “О, нет. Мне так жаль”.
А ты? удивилась она. Или ты просто доволен? Почему ты не должен радоваться? Твой соперник убран с дороги. Как удобно. Ничто из того, что она когда-либо видела у Фернао, ничто из того, что он когда-либо говорил, не заставляло ее поверить, что он подумает, действительно подумал, подобным образом. Но в тот момент она сама не очень ясно мыслила. Иногда она действительно мыслила достаточно ясно, чтобы понять это.
Фернао начал входить в комнату. Пекка встал в дверях, преграждая ему путь. Он отрывисто кивнул, затем поклонился, почти как альгарвейец. “Хорошо”, - сказал он, хотя она ничего не сказала вслух. “Я сделаю все, что ты хочешь, чтобы я сделал. Ты это знаешь. Скажи мне, в чем дело, и я это сделаю. Только... не отгораживайся от меня. Пожалуйста.”
“Я не хочу думать об этом прямо сейчас”, - сказал Пекка. “Я не хочу ни о чем думать прямо сейчас”. Но она ничего не могла с этим поделать; в ее голове пронеслось следующее: О, силы свыше -я собираюсь сообщить Уто, что его отец не вернется домой с войны. Это был еще один толчок, почти такой же сильный, как услышать ужасные новости от Юхайнена. “Сейчас, ты можешь просто... оставить меня в покое?”
“Хорошо”, - сказал он, но выражение его глаз - так похожих по форме на глаза куусамана, расположенные на чисто лагоанском лице - показало, что она причинила ему боль. “Что бы ты ни хотел, чтобы я делал, или не хочешь, чтобы я делал, скажи мне. Ты знаешь, что я это сделаю ... или не сделаю”.
“Спасибо”, - отрывисто сказал Пекка. “Я не знаю, каков этикет для любовника жены, когда муж умирает”. Сказанное другим тоном, это могло бы быть шуткой. Она имела в виду это как констатацию факта, не более.
К счастью, Фернао воспринял это именно так. “Я тоже”, - признался он, - “по крайней мере, не тогда, когда...” На несколько слов опоздав, он замолчал. По крайней мере, не тогда, когда любовник не имеет никакого отношения к кончине мужа, он собирался сказать: это или что-то в этом роде. Жители Лагоаны не были такими обидчивыми и не имели привычки брать в любовницы чужих жен, как альгарвейцы, но некоторые романы, которые читал Пекка, наводили на мысль, что у них есть свои правила для подобных ситуаций.
Она и сейчас не хотела думать об этом. В романах жена часто радовалась, когда ее муж встречал свой конец. Она не была рада. Она чувствовала себя так, словно караван лей-линий только что появился из ниоткуда, задавил ее, а затем исчез. Лейно был одним из якорей ее мира. Теперь она плыла по течению, потерянная, в море . . .
Если бы Фернао выбрал этот момент, чтобы попытаться обнять ее, из сочувствия, настоящего или чего-то менее реального, она бы ударила его. Возможно, он почувствовал это, потому что только кивнул, сказал: “Я буду здесь, когда понадоблюсь”, - и пошел по коридору, резиновый кончик его трости мягко постукивал по ковру при каждом шаге.
Пекка никогда не представляла, что ей придется сравнивать мертвого мужа и живого любовника. Она поняла, что не может этого сделать, не сейчас. Она снова расплакалась. Завтра - возможно, даже позже сегодня - она начнет делать все, что нужно. На данный момент горе взяло свое.
Полковник Сабрино воевал более пяти лет. За все это время он мог пересчитать по пальцам одной руки количество полученных им листовок. Лей-линейный караван скользнул к остановке. “Трапани!” - крикнул кондуктор, проходя между вагонами. “Все в Трапани!”