Иосиф закрыл глаза, но, даже закрыв глаза, он видел дядю в какой-то смутной дымке нереальности. Лицо землисто-серое, впалые щеки.
— Где ты был?..
— Тут, неподалеку… — Не раздеваясь, дядя сел на кровать, слегка склонив голову к плечу, вытянул ноги. Иосиф обратил внимание, что на его ботинке развязался шнурок. Его блуждающий взгляд скользнул дальше, в мимолетное, текучее, наткнулся на открытый чемодан. Поблекшие фотографии, письма, треснувшие очки.
— Это вещи твоего отца… вовсе он не умер в ссылке, как я тебе говорил… он покончил с собой… разумеется, тут было все, и усталость от жизни, и немота, он потерял голос… — Иосиф слушал недоверчиво. — Патриотом он не был, но он был порядочным человеком… он сделал это, потому что понимал, какие последствия его арест мог бы иметь для семьи…
— То есть для тебя… — выкрикнул Иосиф. Накинув на плечи плащ, он выбежал на улицу…
Около полуночи Иосиф вернулся, повесил мокрый плащ на спинку стула и ничком упал на кровать.
В комнату вошла тетя. Она не спала, ждала Иосифа. Убавив свет, она села на край кровати.
— Это правда, что мой отец был врагом народа?.. — спросил он.
— О чем ты говоришь?.. нет, конечно же, нет… — Тетя взяла его за руку. Он потянул ее к себе. Она прилегла рядом с ним, лаская его. Вслушиваясь в ее шелестящий шепот, Иосиф не заметил, как заснул. Во сне он стонал и жаловался…
Прошло несколько лет. Иосиф уже был секретарем Тиррана и постепенно превращался в чиновника. Но иногда на него что-то находило. Он запирался в своей комнате и всю ночь писал. Скомканные, смятые листки скапливались на полу. Потом он исчезал на несколько дней. Он мог очнуться или в тесной комнатке без зеркала и ванны, обклеенной бумажными обоями в постели какой-нибудь шлюхи, или того хуже, в обществе молодых людей с крашеными губами и непристойно подведенными глазами, с общим для всех наркоманов и самоубийц выражением лица.
Как-то Иосиф забрел в театр. Он опоздал к началу спектакля, было темно и в дверях ложи он столкнулся с Лизой.
— Ах, как вы меня напугали… — прошептала она, обмахиваясь веером. Словно большие черные бабочки с фиолетовым отливом вылетали из ее рук. Он узнал ее. Он не мог ее не узнать.
Занавес опустился. Вспыхнул свет. Слегка опьянев от духоты и слепящего света, Иосиф вышел на улицу и пошел за Лизой как будто не своими ногами, точно в бреду…
Ночь он провел у Лизы. Под утро в дверь кто-то поскребся, постучал три раза. Иосиф проснулся, беспокойно глянул на часы. Смутная тревога давящей мучительной неопределенности сжала горло. Он никого не ждал к этому часу.
«Странно… наверное, кто-то ошибся дверью… или почудилось…» — подумал он, нащупывая выключатель. Лампа мигнула и погасла, а стук повторился. Он босиком побежал к двери, вытянулся на цыпочках, осторожно спросил:
— Кто там?.. — Никто не отозвался. Он приоткрыл дверь, выглянул. Никого. Не зная, что и подумать, он закрыл дверь и подошел к окну. Напротив окон, теряясь в крапчатых тенях, вышагивал незнакомец в клетчатом пиджаке…
Край солнца показался над крышами. Иосиф умыл лицо ладонями, обернулся. Лиза сонно потянулась, открывая бедра, излучину, живот. Легкая дрожь пробежала по ее векам.
Он прилег рядом, попытался обнять ее.
— Перестань… — она отодвинулась в угол кровати. — Ради Бога, не будь идиотом… — Она уже не принадлежала ему, он почувствовал это по ее резкому сопротивлению.
— Мне уйти?.. — Голос его задрожал.
— Делай что хочешь, только оставь меня в покое… — выражение скуки появилось на ее лице.
От отчаяния, уже не осознавая, что делает, он набросился на нее.
Она закричала…
Иосиф отступил, наткнулся на дверь. Она была заперта. Через окно он выбрался на террасу и прыгнул вниз, в заросли терновника. Прихрамывая и оглядываясь, он пошел вдоль дома, свернул за угол и наткнулся на незнакомца в клетчатом пиджаке. Иосифа поразило его лицо. Оттолкнув незнакомца, он побежал…
Ночь застала Иосифа на окраине города. Он забрел в заброшенный сад, лег, зарылся в листву и долго лежал в каком-то странном забвении, ловя губами шелковистые, теплые и нежные прикосновения листьев травы, вслушиваясь в ночные звуки, что-то угадывал в них давнее, далекое.
— Я не могу жить без нее… — прошептал он. Он не узнал свой голос и неожиданно для себя расплакался…
Пронзительные крики ворон разбудили Иосифа чуть свет. Он встал, оглядываясь и пытаясь вспомнить, где он.
Зашелестела листва. Почудилось, что кто-то тихо рассмеялся в ветвях. Он боязливо поднял голову. Солнце выглянуло из-за туч. Вспыхнула тонкими блестками роса в паутине. Нерешительно потоптавшись на месте, он пошел к трамвайной остановке.
Подошел трамвай. Иосиф обратил внимание, что на переднем стекле трамвая приклеен портрет Старика. С трудом протиснувшись в чуть приоткрытые створки двери, он сел у окна.
Трамвай остановился у дома, похожего на тюрьму и окруженного деревьями, на которых, как черные цветы, качались вороны. Иногда они с криком поднимались в воздух. В этом здании размещался архив, где Иосиф надеялся найти разгадку самоубийства отца.
Тупой, назойливый скрип двери. Открылся вход в бесконечные полутемные коридоры и лестницы с этажа на этаж. Несколько ступенек вверх, поворот направо, налево и Иосиф очутился в тесно заставленной стеллажами комнате с узкими окнами, выходящими во двор.
Служащая архива, женщина средних лет в вязанной кофте с протертыми рукавами, нашла нужную ему папку. Некоторое время он рассеянно листал пожелтевшие страницы. В комнате было холодно, сыро и темно.
Часы на Башне пробили полдень. Иосиф провел рукой по стене, ощущая ее бугристость, зябко повел плечами, вскользь глянул в окно, сощурился. У портика входа он увидел Кальмана, который стоял, сложив руки за спиной, точно голубь. Лицо бледное, тонкое, как будто прочерченное ногтем на затянутом инеем стекле, на носу очки с вогнутыми стеклами, как у всех пожилых евреев. Чем-то Кальман напоминал отца, каким он запомнился Иосифу в день ареста. Внезапно побледнев, Иосиф закусил губы, чтобы не застонать от боли в паху, сел, закрыл глаза. Постепенно боль улеглось…
Дверь скрипнула, приоткрылась и захлопнулась. Как будто кто-то вошел или вышел. Иосиф испуганно оглянулся, тревожно и бегло глянул на часы. На миг он пришел в себя, с удивлением увидел, что сидит у окна, отметил, что уже половина пятого и что окно пробито слишком высоко в стене и напоминает тюремное. Стекла окна отсвечивали. Кончиками пальцев он коснулся стекла. Там что-то ткалось, легкое, летучее, как тайнопись…
В комнате почти незаметно потемнело. Опустив голову и настороженно прислушиваясь, Иосиф какое-то время листал досье отца и шел по проселочной дороге. По сторонам стеной стоял лес. Неожиданно лес расступился и на фоне вечернего неба в беспамятной волне облаков увиделся силуэт церкви, дома, деревья, рассыпанные по склонам лощины.
Было ветрено. В просвете между домами висела пасмурно-багровая луна. Лаяли собаки. Хлопали ставни. Иосиф остановился у дома с крыльями флигелей, заглянул в окно. Обрисовался угол камина, пепельница из толстого стекла, рисунок стула. Он пошарил под ковриком, нащупал ключ. В доме пахло запустением. Мельком глянув в мерцающее пятно зеркала, он подошел к столу, зажег лампу и в полном изнеможении опустился на кровать.
Послышались вздохи, покашливание скрип лестницы. Иосиф выглянул в коридор. Люк на чердак был открыт. Настороженно, с опаской он поднялся на несколько ступеней. Ступени были скользкие, лестница раскачивалась.
— Куда это ты собрался?..
— А что?.. — Иосиф несмело улыбнулся, узнав отца. Лунный свет мягко очерчивал линию его силуэта, профиль, как у Данте…
Иосиф спал, зарывшись лицом в бумаги. Он проснулся от шума за окном. Еще полусонный, он глянул в окно, полистал бумаги и в который раз начал читать написанное от руки анонимное заявление, сбивчивое и путанное. Он перевернул страницу. Заявление обрывалось на полуслове.