- Слушайте все!
Голос в мегафоне настолько был сильным, что заглушил все остальные звуки; немцы, слушая, невольно прекратили стрельбу.
- Слушайте все! - повторил Вилли. - Ваше сопротивление бессмысленно и пагубно. Найдите в себе мужество осознать, что войну Германия проиграла, а вам советую, пока не поздно, выслать сюда парламентера с белым флагом.
Из ближнего окна застучал пулемет. Солдаты рядом с Вилли укрылись за камни.
- Оставьте свою дурацкую затею! - ледяным гортанным голосом выкрикивал Вилли. - Я сам когда-то не понимал и был одурачен: сражался в Сталинграде. Мы тоже держались до конца, и вы знаете, чего мы достигли... Одумайтесь и вы - и чем скорее, тем лучше. Прекратите ненужную стрельбу.
Из некоторых домов опять ответили стрельбой. А кое-где из окон выбросили белые флаги. По ним фанатики-нацисты из расположенных напротив домов открыли карающую стрельбу.
- Значит, лед тронулся, - сказал Костров.
- О да, лед тронулся! - повторил Вилли и опять заговорил в рупор, повторяя на этот раз слова приказа Кострова: - Слушайте, что вам скажет советский командир! Всем, кто сейчас прекратит сопротивление, будет сохранена жизнь, все они будут распущены по домам. Поэтому выходите из убежищ и складывайте оружие. Сопротивление вы сможете продлить на каких-нибудь два часа, зато имеете шанс подцепить осколок и сложить голову. Все равно вам не оттянуть конца войны! Гитлер и его генералы обещали вам помощь. Она не пришла. Гитлер и его генералы обещали отвратить катастрофу секретным оружием. Но где оно? Вы своими глазами убедились, что никакого сверхмощного оружия у Гитлера и его генералов нет. Надеяться вам больше не на что. Война проиграна. Даю вам десять минут на размышление. Все, кто решил сдаться, пусть выходят, жизнь добровольно сдавшимся будет гарантирована. Пункт сбора: кирха.
Вилли перевел дух и замолчал. Он смотрел на квартал, прислушиваясь, из какого дома еще будет вестись огонь. Замолчали многие дома. Изредка из окон раздавались одиночные выстрелы или очереди автоматов, и наступала полнейшая тишина. Над фасадами зданий все чаще стали появляться белые флаги, из домов выходили солдаты в длиннополых шинелях, цивильные в кепках и, поднимая руки, брели к кирхе. Только один дом, покрашенный в обыкновенный коричневый цвет, но с длинными и округлыми, как в церквах, окнами, продолжал частить огнем.
Костров дал знак артиллеристам.
Снаряды попадали в бойницы нижних этажей. Но дом еще злобствовал, стреляя из пушек, затащенных наверх. Тогда гаубицы, сделав небольшой доворот вправо, ударили в стену, рядом с зияющими пробоинами, и стена рухнула, заваливаясь на проезжую часть квартала.
Танки, принимавшие участие в обстреле окон, откуда велся огонь, уже продвинулись дальше за квартал. Костров выделил в помощь Нефеду Горюнову двух автоматчиков, чтобы сдать военнопленных на пункт сбора, и повел штурмовой отряд следом за танками.
Несколько часов кряду без передыха штурмовой отряд вел борьбу в развалинах. У Кострова и у его солдат шинели и гимнастерки были красные от кирпичной пыли, брюки пообтерлись до того, что стали видны голые колени. Лица у всех грязные и мокрые от пота.
Усталость валила с ног.
Алексей Костров думал: сейчас бы дать команду всем прилечь вон там, в палисаднике стоявшего в глубине особняка. Деревья из-за черной решетки белеют, как в снегу. Но это не снег. Уже зацветают груши. Костров вспомнил, что у него на родине, в средней полосе России, в это время весны первыми цветут груши. При мысли о доме засветились глаза. "Как там Верочка? Милая моя Верочка", - подумал он и поглядел на солдат, пряча в глазах тоску. Ему нельзя быть сентиментальным и распускать нюни нельзя.
Вон опять захлопали пулеметы. Костров видит, как очередью срезало ветку и она, падая, рассыпала по воздуху белые лепестки. Костров велит всем укрыться и на уничтожение пулемета, бьющего из углового окна особняка, посылает двух солдат с гранатами. Они подкрадываются с боковой стены к фасаду и кидают гранаты в окно. Слышится грохот. Проходит минут пять ожидания. Пулемет опять оживает и клокочет еще злее.
Проходящий мимо танк обрывает его свирепую жизнь. Из пролома в стене теперь медленно чадила серая пыль. Танк остановился у чугунной ограды, открылся верхний люк, из него выглянул с лицом в пластырях Тараторин. За время уличных боев они с Костровым успели притереться друг к другу. Он помахал рукою и весело пробасил:
- Дружок, привет! Гитлер не проезжал здесь?
- Нет, - всерьез ответил Костров.
- Жалко, слышали мы по радио... немецкую речь... Якобы он свадьбу сыграл с Евой Браун.
- Да ну! - удивился Костров. - А почему он должен проезжать здесь?
- Свадебное путешествие по развалинам Берлина. Это же прелестное зрелище - на память!
- Да, фюрер хотел этих развалин - и получил сполна!
Они раскурили по немецкой сигаретке - безвкусной, как солома.
- Фриц с тобой всё? - кивнул Тараторин в сторону фельдфебеля. Прижали - деваться некуда, вот и... поворот в мозгах! - Тараторин выпустил виток дыма. - Но я не совсем доверяю немчугам.
- Почему?
- История показала, - продолжал Тараторин, - во второй раз мутят свет!..
- Научит война и тех, кого еще не научила! - убежденно возразил Костров и кивнул в сторону немца-переводчика.
На мотоцикле подкатил связной. Он передал устный приказ командира дивизии после занятия этого рубежа остановиться на ночь, выставить посты, а самому Кострову прибыть на совещание в штаб.
Когда Костров распрощался и со связным мотоциклистом, и с капитаном Тараториным, к нему подошел фельдфебель-переводчик.
- Герр... Товарищ подполковник, - заговорил он, как на исповеди. Когда я попал в плен, к нам приходили в лагерь коммунисты-эмигранты. В вашей стране есть много таких, да, да! Мы много говорили. Ночь, светит луна, а мы - говорили... Я не верил сперва, считал: пропаганда. А потом узнал, чего хотел для рабочих и крестьян всего мира, и в том числе для немецкого пролетариата, ваш вождь Ленин. И я взялся читать его труды... О, фантастично много читал и поверил Ленину... Со мной беседовал писатель Вилли Бредель, потом депутат рейхстага от коммунистической фракции Вильгельм Пик. Лев по силе воли, а сердцем добрый. У меня личная симпатия к нему...
Слушая, Костров мысленно нетерпеливо спрашивал: "Ну зачем этот рассказ сейчас? Уж лучше бы позже, когда вернусь..." А прерывать не хотел, иначе можно обидеть.