Я вдавился еще глубже в расщелину, чтобы получить от камня последнее одобрение, и тут же почувствовал, что расщелина меня начинает угнетать. Нужно было выбираться из нее и карабкаться дальше.
Я начал осторожно высовываться, и, приподнявшись на одном колене, расставил и поднял руки и ладонями стал ощупывать скалу над собой. Отклоняясь назад, я шарил по выступу над верхним краем расщелины. Справа – ничего не получится, и я с облегчением втянулся назад. Слева – расщелина, сужаясь до трещины, уходила за пределы моей досягаемости, и единственное, что мне оставалось – подняться во весь рост, опираясь ногами о нижний край расщелины и двигаясь вдоль нес. Я дюйм за дюймом передвигал ноги, медленно перемещаясь влево; пальцы ног быстро устали; я двигался вдоль трещины, цепляясь за ее край лишь носками тапочек. Но смог распрямиться – полностью, во весь рост. А потом, как это ни странно, по мере того как передвигался влево, даже, слегка согнувшись в поясе, наклониться вперед. Это было неожиданно и подействовало очень ободряюще – значит, стена здесь не отвесная! Прижимаясь к камню, я чувствовал его встречное давление. Я перенес тяжесть тела с концов пальцев и концов тапочек на колени и занял новую позицию. Начал червячными, извивающимися движениями перемещаться сначала влево, потом вправо. Подо мной по-прежнему сверкала бездна-река. Передвигался я очень медленно, потому что руки не находили достаточно надежных точек опоры, наконечники стрел постоянно впивались в меня. Но мне удалось достичь хоть и хрупкого, но почти идеального – или так мне казалось – баланса между силой тяжести и наклоном скалы, удерживающим меня от падения. Я находился в таком месте, где сила, влекущая меня, удерживающая на стене, уравновешивались в моем теле – и вторая получила даже небольшое преимущество. И я двигался дальше. Время от времени я ложился на скалу, обливаясь потом, теряя опору для ног, не находя, за что ухватиться руками. Резина на концах моих тапочек перегибалась, упираясь в камень, а руки с растопыренными пальцами прилипали к стене. Затем я начинал снова ползти вверх, сантиметр за сантиметром, совершая такие интимные телодвижения, каких не знал ни с Мартой, ни с любой другой женщиной. То, что я не мог позволить себе с человеческим существом, я отдавал стене; страх и какая-то невероятная чувственность, сверкающая не менее ярко, чем луна, поднимали, тянули меня вверх, миллиметр за миллиметром. И все же я не мог раствориться в луне, в реке, в камне, я продолжал оставаться в сфере человеческого. Я искал живое, золотистое пятнышко, как у той натурщицы, какую-нибудь веснушечку, что-нибудь трогательное в гигантском зареве луны, в змееподобных отражениях в реке...
Распределение темных пятен камня и неба надо мной изменялось, и в одном из этих пятен засветилась звездочка. По обеим сторонам этого крошечного источника света поднимались угрюмые тени камней, все такие же черные и непроницаемые, но их власть уже не была абсолютной. Мертвая поверхность камня, к которой я приник, стала все больше отклонятся от вертикали и устремляться уверенно к жизни, к проему между камнями, в котором мерцала звезда. И в котором, по мере того, как я приближался к нему, стали появляться другие звезды, оформляясь в созвездия, напоминающие корону. Теперь я уже мог ползти на коленях – на коленях! – лук царапал по камню рядом со мной.
Я полз и плакал. Почему? Не было никаких причин плакать, ведь мне нечего было стыдиться, нечего страшиться – я просто выбрался наверх по скале, и все. Но мне пришлось растянуться на скале и, часто моргая, очистить глаза от слез. Я приподнялся на локти и, как турист, осмотрелся вокруг. О Господи, Господи! Река, затуманенная и вспыхивающая острыми лучиками света в слезах, повисших на ресницах, плясала перед глазами, еще более прекрасная, чем раньше – из-за того, что казалась теперь совершенно недостижимой. Вот это вид, вот это да!
Но в конце концов нужно возвращаться к передвижению на коленях, которые лучше, чем какая-нибудь другая часть тела, приспособлены для карабканья по каменным стенам, отклоняющимся от вертикали под определенным углом. И я снова стал на четвереньки.
Мое продвижение было довольно болезненным, но я продвигался вперед и вверх. Мне приходилось ползти, но уже не нужно было заниматься любовью со стеной, не нужно было ее ебать, чтобы, освещенная лунным светом, она подарила мне пару сантиметров пути вверх; теперь между моими бедрами и камнем был большой зазор. Я мог бы даже – хотя и проявляя осторожность – лягнуть камень подо мной, и он бы меня уже не сбросил.