Наверное, в том месте он потерял всю ту последнюю кровь, которая позволяла ему хоть как-то двигаться. Через несколько шагов вглубь леса от поляны я обнаружил кровь на листьях у самой земли – наверное, он припадал тут к земле. Я подумал, не опуститься ли и мне на четвереньки и снова, по-собачьи, начать обнюхивать кровь. Но вероятность того, что он тоже где-то ползет на четвереньках, заставила меня предпочесть вертикальное положение. И я остался стоять, хотя и согнувшись и прижимая локоть к ране, будто опирался на нее, удерживая свою собственную кровь.
Я взглядом прошелся по земле, покрытой листьями, иголками и камнями. И метрах в двадцати увидел нечто, тюком лежащее у подножия мертвого дерева. Это мог быть куст или большой камень – но с первого взгляда я понял, что это ни то, ни другое. Это нечто не двигалось – пятна света бегали по нему, и оно казалось не полностью неподвижным, а одушевленным, в том же смысле, как и все остальное з лесу кажется одушевленным. Я подошел к нему совсем близко. И это нечто оказалось человеком, лежащим лицом вниз, ухватившимся за один из корней мертвого дерева. У него были длинные, тонкие и грязные пальцы, вся его спина была залита кровью. Некоторое время я стоял неподвижно – не мог заставить себя взяться за то, что мне теперь предстояло сделать. Его мозг и мой разъединились, распались, и в каком-то смысле мне было жаль, что он ушел от меня. Никогда раньше мне не приходилось решать проблемы жизни и смерти подобным образом; срастаться мыслями с другими мне не придется. Я просто стоял над ним, без движения, смотрел на него и дышал сквозь нож.
Между той позой, в которой он лежал, и теми, в которых я его видел, когда он был еще жив, не было ничего общего. Но потом я вспомнил ту позу, в которой он стоял у обрыва, когда мне больше всего хотелось убить его. И теперь у него был такой же спокойный, расслабленный вид; казалось, ему очень нравится лежать здесь, особенно в лесу, необходимой, составной частью которого он был.
Я ногой перевернул его, и рука, ухватившаяся за корень, перевернулась ладонью вверх; пальцы так и остались скрюченными, будто все еще держались за корень. И теперь я смог, наконец, рассмотреть его лицо.
Я рухнул на землю, нож отлетел в сторону. Сердце съехало куда-то вбок и стало биться так, что, казалось, хочет загнать кровь куда угодно, только не туда, куда нужно. Я закрыл лицо руками – я обезумел от ужаса. Я не мог заставить себя взглянуть на его лицо еще раз... Открытый рот был полон зубов...
А может, мне померещилось? Я пополз к нему, подобрав нож. Засунул ему нож в рот и ковырнул зубы у десны. И оказалось, что у него вставная челюсть – она немного сдвинулась под нажимом. Значит ли это, что это все-таки тотчеловек? Достаточно ли этого свидетельства? Я рукояткой ножа загнал вставную челюсть на место и стал внимательно рассматривать убитого. Он был одет так же, как и тот,беззубый тип, но точно ли так – я не мог бы утверждать с полной уверенностью. Во всяком случае, очень похоже. Он был на вид такого же роста, таким же тощим и отвратительным. И хотя все происшедшее там, у лодок, на поляне, въелось в мою память, как выжженное тавро, тогда я наблюдал его совершенно в ином состоянии, чем теперь. Думаю, что если бы я увидел его так близко в движении, я бы тут же определил, тот это человек или нет. Но он не двигался, и я не мог сказать: тот или нет. И до сих пор не могу.
Я крепко сжал нож в руке. Что делать с ним? Все что угодно. И никто этого не увидит. Никто об этом никогда не узнает. Можно делать с ним все, что захочется, и ничего в этом не будет слишком ужасного. Я могу отрезать ему половые органы, те самые, которые он вчера хотел использовать, чтобы совершить надо мной насилие. Или – я могу отрезать ему голову, глядя при этом прямо в его открытые глаза. Или – могу съесть его. Я могу сделать с ним все, что захочу. И я стал терпеливо ждать – какое желание придет ко мне; что оно мне скажет, то и сделаю.
Никакого определенного желания не приходило; вокруг меня сгущался первобытный ужас, отсвечивая рефлексами на лезвии ножа. Я начал петь. Я пел популярную тогда песню в стиле фолк-рок. Я закончил пение и почувствовал, что ужас немного отступил. Я встал на ноги и выпрямился насколько мог.
И тут же на меня нахлынуло осознание всего того, что мне предстояло сделать. Я бы предпочел тащить его по земле, а не нести на себе, но догадывался, что если буду волочить его волоком, это займет намного больше времени. Поэтому я вставил нож в ножны, опустился на одно колено, взвалил его на плечи так, как учили меня делать в лагерях бойскаутов, когда нас инструктировали в оказании помощи пострадавшим во время пожара. Поднялся на ноги, почувствовал, что стал вдвое тяжелее, и двинулся через поляну. Обошел камень, который привел меня к убитому, продрался сквозь кусты, через которые немного раньше прополз в поисках подстреленного мною человека, и, шатаясь, направился к обрыву. Я чувствовал, как мой бок и левая нога постепенно увлажняются, потом вроде бы высыхают, потом снова становятся мокрыми. Тело убитого старалось загнать меня в землю, и у меня было ощущение, что если я сброшу его с плеч, я тут же, освобожденный от веса, взлечу. Пробираясь сквозь кусты, я вовсе не был уверен, что мне удастся дойти до обрыва. Деревья медленно расступались передо мной, ветви хлестали по лицу и раздвигались и, наконец, впереди, метрах в двадцати, я увидел, что деревья расступаются и открывается спокойное, наполненное солнечным светом пространство. До меня снова стал доноситься уже хорошо знакомый мне шум вечности.