Есть же строфы подвижные, не признающие различия между ложным и истинным, они шлифуются на драгоценных треножниках359, знаки закаливаются в Драконьем ключе360. Их берегут как свое самое заветное сокровище, никому, кроме тебя, не принад-
126
лежащее, и трепещут, поджидая похитителей из будущих поколений.
<1683>
В BAMBVKOBOH ЧАЩЕ
Когда задержался на несколько дней в Ямато, в селении под названием Такэ-но ути, местный старо- , ста ежеденно навещал меня, стараясь, как видно, отвлечь от мыслей о тяготах пути. Человек он истинно незаурядный. Душа его воспаряет высоко, плоть же с теми, кто помышляет о сене, хворосте, фазанах и зайцах: взвалив на плечо мотыгу, входит он в сады Юаньмина361, ведя за поводья быка, сопутствует отшельнику с горы Цзишань362. К тому же, имея должность, он служит и в службе не знает устали. Дом его беден и, похоже, бедность ему по душе. И кто, как f не этот человек, умеет, урывая минуты отдохновения Г у городской суеты, достичь душевного покоя?
Хлопковый гребень.
Чем не лютня? Ааскает слух
В бамбуковой чаще.
<1683>
ПОСЛЕСЛОВИЕ К «ПУТЕШЕСТВИЮ В ИСЭ»363
Все это — не более чем досужие речи, невзначай 1 сорвавшиеся с недостойных уст, подобно травам без f корней, они не цветут и не плодоносят.
127
Так вот, в тот год, когда Кикаку364 обрел пристанище под столичным небом, он свел короткую дружбу с господином Кёраи из рода Мукаи, вместе пили они вино, вместе беседовали за чашечкой чая, и раз за разом Кикаку наставлял его, открывал сокровенные тайны пресного, соленого, терпкого, невесомого, начиная с того, что лежит на поверхности, и кончая тем, что прячется в глубинах — по одной капле воды познал тот характер сотни рек.
Нынешней осенью, взяв с собой младшую сестру, Кёрай отправился в Исэ. Оставив позади продуваемую осенними ветрами Сиракаву365, продвигались они вперед, ночами стелили на ложе стебли прибрежных мискантов, и все, что трогало их души, оба запечатлевали на бумаге, запечатлев же, отправляли «почтительнейше» в мою травяную хижину. В первый раз, увидев, восхитился, во второй раз, произнеся вслух, забыл обо всем. В третий же раз, прочтя, ощутил, сколько в этом покоя. О да, он достиг всего, чего только можно достичь на этой стезе.
Восток ли, запад —
Одной печалью пронзает
Осенний ветер.
<1684>
СЛИВА У ИЗГОРОДИ
Зайдя как-то навестить одного человека в его убежище, обнаружил, что хозяина нет дома, — как мне сказали, он отправился в паломничество по монастырям, — хижину же охранял какой-то старик. Рядом
128
у изгороди пышно цвела слива. «Вот кто чувствует себя здесь хозяином!» — невольно воскликнул я, старик же ответил: «Но ведь изгородь эта не наша...» На это я сказал:
Нет хозяина дома.
И даже слива цветет сегодня
За изгородью чужой366.
<1686>
СНЕЖНЫЕ ШАРЫ
Некий Сора поселился по соседству с моей хижиной и с тех пор ни утра, ни вечера не проходит без того, чтобы мы не сообщались: то он меня навестит, то я его. Когда я готовлю еду, он помогает мне собирать хворост и разводить огонь в очаге, вечерами же, когда я кипячу воду для чая, он приходит и стучит в мою дверь. По натуре это человек, склонный к затворничеству, и нас с ним связывает несокрушимая дружба. Однажды вечером, когда он пришел ко мне, падал снег...
Огонь разведи,
Я же порадую взор твой —
Снежный скатаю шар.
<1686>
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ЖИВУЩИМ УЕДИНЕННО
Ну и разленился же этот старик! В последнее время даже гости стали докучать мне, и я многажды клялся себе: «Не буду больше ни с кем видеться, не
5 М. Басе 129
буду никого к себе звать!» И только лунной ночью или снежным утром сердце сжимается от безмерной тоски по другу! Молча пью вино, самого себя спрашиваю, самому себе отвечаю. Распахнув дверь хижины, любуюсь снегом, пригубив вина, берусь за кисть, потом откладываю ее... Ну что за безумный старик!
Пью вино,
Но заснуть все трудней и трудней. Снежная ночь.
<около 1688>
ЗАПИСКИ О ДОРОЖНОЙ ШЛЯПЕ
Я живу одиноким затворником в травяной лачуге, и каждый раз, как подует унылый осенний ветер, заимствую резец у Мёкана367, перенимаю мастерство у Такэтори368, и, нарезав бамбуковых веток, сгибаю их, имя же мне в эти дни Касацукури-но окина — Старец-Шляпочник. Мастер я никудышный, чаще всего целого дня недостает, дабы завершить начатое, я лишаюсь покоя, и с каждым днем занятие мое кажется мне все более докучным. Утром я обтягиваю шляпу бумагой, к вечеру она высыхает, и я снова обтягиваю. Затем крашу, пользуясь веществом, которое называется терпчина369, и, наведя глянец, слежу за тем, чтобы поверхность затвердела. И вот к вечеру второго дня шляпа наконец готова. Поля шляпы закручиваются внутрь, выворачиваются наизнанку, точь-в-точь как не успевший развернуться полностью лотосовый лист. Впрочем, выглядит она куда занятнее,