В эту минуту лихая тройка стрелой пронеслась мимо Ивана Васильевича. Ямщик, весело помахивая кнутом, кричал «пади!», стоя на облучке и подмигивая улыбавшимся ему из окон красавицам. В телеге сидел какой-то старенький господин в серой шинели с красным воротником и форменной фуражке. Иван Васильевич поднял голову. «Заседатель! — сказал он невольно. — Чиновник!» Но заседатель был уж далеко. Телега промчалась. Один колокольчик долго заливался вдали звонкою трелью, то утихал, то становился звонче и долго отдавался в сердце Ивана Васильевича каким-то странным звонким чувством грустной удали, заунывной отваги.
Иван Васильевич возвратился на станционный двор с самым неожиданным и диким заключением.
— О чиновники! — сказал он, вздохнув и обращаясь к себе самому. — О чиновники! Уж не вы ли, по привычке к воровству, украли у нас народность?
XVIII
Чиновники
На другой день утром тарантас подъехал к бедной избушке станционного смотрителя.
Василий Иванович тяжело ухнул и начал выкарабкиваться с помощью Сеньки.
— А что бы чайку, — сказал он, — чайку бы выпить. Согреться маленько — а?..
Сметливый Сенька бросился к погребцу. Иван Васильевич выпрыгнул в то же время из тарантаса и хотел вбежать в избу, как вдруг он с внезапным ужасом отскочил на три шага назад. Навстречу к нему подходил чиновник — чиновник, как следует быть чиновнику, во всей форме, во всем жалком своем величии, в старой треугольной шляпе, в старом изношенном мундире с золотым кантиком по черному бархатному воротнику, с огромной бумагой, торчащей между пуговицами мундира. Он медленно переступал от старости и какой-то привычной робости. Маленькое его личико съеживалось в маленькие морщины. Он кланялся и, как казалось, не удивлялся неблагосклонному испугу Ивана Васильевича, а все подходил к нему ближе и ближе и наконец смиренным стареньким голоском вымолвил несколько слов:
— Прошу извинения-с. Покорнейше прошу-с не взыскать… Смею спросить… не известно ли вам, не изволите ли знать… скоро ли их превосходительство намерены сюда пожаловать?
— Не знаю, — грубо отвечал Иван Васильевич и отвернулся с досадой.
— Как? — воскликнул Василий Иванович. — Его превосходительство господин губернатор изволит объезжать губернию?
— Так точно-с. На той неделе получено предписанье.
— А вы исправник? — спросил Василий Иванович.
— Никак нет-с… — Чиновник обратился к Василию Ивановичу и поклонился ему почтительно. — Исправляющий-с должность.
— Здесь граница уезда?..
— Так точно.
Василий Иванович как коренной русский человек очень любил новые знакомства — не для того, впрочем, чтоб извлекать из их беседы какую-нибудь пользу, а так, чтоб только поболтать о всяком вздоре да посмотреть на нового человека.
— Не угодно ли откушать с нами чайку? — сказал он приветливо, не обращая внимания на кислую физиономию своего спутника.
Чиновник еще раз поклонился Василию Ивановичу, потом поклонился Ивану Васильевичу, дал дорогу Сеньке, который тащил погребец, и поплелся, покашливая как можно тише, за своими- новыми знакомыми.
В комнатке смотрителя было довольно темно; старая ситцевая занавесь обозначала в углу кровать, на которой от времени до времени слышался тихий шорох. Проезжающие, не обратив на то внимания, уселись под образом на лавке, придвинув к себе продолговатый стол. Вскоре погребец разразился стаканами и блюдечками. Самовар закипел, стаканы наполнились, разговор начался.
— Вы давно служите по выборам? — спросил Василий Иванович.
— С восемьсот четвертого года, — отвечал старичок.
— А почему вы служите по выборам? — лукаво спросил Иван Васильевич.
— Что делать, батюшка! Бедность!
Иван Васильевич значительно улыбнулся. Взяточник! — подумал он. — Так и есть! Старичок понял его мысль, но не оскорбился.
— Теперь, батюшка, — сказал он, — не те времена, когда на этих местах наживались. Бывало, кого сделают исправником, так уж и говорят, что он деревню душ в триста получил. Начальство теперь строгое, смотрит за нашим братом. О-ох, ох-ох! Что год, то пять-шесть человек в уголовную. Да потом, — продолжал шепотом старичок, — народ-то, батюшка, уж не таков. Редко-редко коль в праздник фунтик чая или полголовцы сахара принесут на поклон. Сами, батюшка, знаете, с этим не разживешься, не уйдешь далеко.
— Зачем же вы служите? — спросил Иван Васильевич.
— Бедность, батюшка, дети; восемь человек, всего одиннадцать душ — прокормить надо; со мной две сестры живут да брат слепой. Ну, все думаешь, как бы для детей сделать получше. Авось в кадетский корпус или в институт попадут по милости начальства. Ну, слава богу и батюшке царю, жалованье теперь нам дают не то, что прежде, прокормиться можно.