Завязался общий разговор, довольно незначительный.
Капитанша рассказывала, как будут смеяться в Петербурге у княгини Шелопаевой, когда узнают, что она, с детства привыкшая к тонкому обращению, оставалась несколько часов в крестьянской избе. При этих словах офицер невольно взглянул на свою соседку: легкая улыбка едва заметным мерцаньем пробежала по ее чертам.
Они поняли друг друга.
— А вы были в Петербурге? — спросил он.
— Нет.
— И не поедете?
— Нет.
— Отчего же?
— Я замужем.
Офицер потупил голову. «Как, зачем она замужем? Кто просил ее выходить замуж?» Ему стало неловко и досадно. Он продолжал:
— Отчего же вашего мужа нет с вами?
— Он в деревне; он выезжать не любит.
— Как же вы теперь?
— Он отпустил меня с бабушкой в Воронеж, на богомолье.
«Хорош вожатый!» — подумал офицер, глядя на старушку, которая что-то бессмысленно жевала.
— И вы живете всегда в деревне? — спросил он снова.
— Всегда…
— Безвыездно?
— Безвыездно.
— Помилуйте, да там скука, должно быть, страшная.
Она слегка вздохнула.
— Что ж делать, привыкнешь.
— Да как же вы время проводите?
— Да так, как обыкновенно в деревне.
— Да что ж вы делаете?
— Да почти ничего. Занимаюсь хозяйством, вышиваю, читаю.
— У вас детей нет?
— Нет.
Офицеру это было не противно, а почему — бог знает.
— Что ж вы читаете?
— Что случится. Французские книги, русские журналы…
Офицер поморщился.
— Вы люди светские, — продолжала она, улыбаясь, — не понимаете отрады чтения. Книга — это товарищ, это верный друг. Попробуйте прожить в деревне, поживите, как я, тогда поймете, что такое книга. Да без нее просто бы, кажется, можно с ума сойти. Вечера-то, знаете, длинные; деревня наша в степи; соседей нет, а если и бывают изредка, то все такие, что лучше бы их вовсе не было.
— Ваш муж охотник?
— Да, мой муж очень любит охоту. Да, впрочем, в деревне надо же иметь какое-нибудь занятие.
— А позвольте спросить: муж ваш человек молодой?
Она невольно рассмеялась.
— Нет, — сказала она, — да что о нем говорить.
Скажите-ка лучше, вы как сюда попали?
— По делам.
— Надолго?
— Нет, я спешу к брату на свадьбу.
— Вы будете шафером?
— Разумеется. Я даже очень спешу… то есть очень спешил…
— А теперь не спешите?
Офицер нежно на нее взглянул.
— Теперь я вас встретил.
— Бабушка, — сказала молодая женщина, — я думаю, метель утихла, можно бы ехать…
Старушка не расслышала. Присутствующие отозвались, что прежде утра и думать было нельзя о продолжении пути, а что следовало подумать о ночном отдохновении. Наступила глухая полночь. Всех клонило уже ко сну; все более или менее поглядывали с завистью на кровать. Но в подобные минуты голос справедливости всегда торжествует. Общим приговором положено предоставить кровать слабейшим членам случайной общины, то есть старушке и девочке, которая, накричавшись вдоволь, спала уж где-то в углу. Как сказано, так и сделано. Старушку уложили. Она поохала, пошептала, покрестилась и заснула. Купцы расположились на диванчике и на лежанке и вскоре звучным дыханьем объявили, что уж перешли в невидимый мир сновидений.
Капитан расположился на сундуке. Капитанша, сестра ее и черноокая красавица легли поперек дощатой кровати. Под головы положили им подушки, к ногам придвинули скамейки. Капитанша легла с одного края, молодая женщина с другого. Между ними расположилась зрелая девушка. Офицеру оставался стул, который как будто нарочно стоял с хорошего края. Он сел. Все это происходило самым естественным образом, как будто вследствие какого-то безмолвного условия. В комнате воцарилось молчание, прерываемое только стуком маятника, дыханьем спящих и воем метели. Странное кочевье освещалось одной сальной свечкой, с которой от времени до времени неустрашимый капитан снимал решительно пальцами. Но вскоре это занятие его утомило: он свернулся кренделем и заснул взапуски с купцами. В комнате замелькал томный красноватый полусвет. Все заснули, кроме офицера, который шепотом разговаривал с своей соседкой, и старой девы, которая подслушивала их разговор с желчным любопытством.
— Я виноват перед вами, — говорил офицер, — я сказал глупость. Вы, кажется, на меня рассердились.
— Нет, я не рассердилась. Только я женщина не светская, я не привыкла к подобным любезностям. Оно забавно, может быть, с одной стороны, но, с другой, и не дурно, потому что мы не умеем играть словами и говорим только то, что чувствуем.