— Господин Ваня, — всхлипнул он, — какая несправедливость. Вы там в тепле и веселье, а я один на морозе. Хиба ж це справедливо?
— Да чего это вы тут-то сидите? — изумился наш герой, трезвея.
— Не пускают. Велено не пускать…
— Ну домой идите, бог с ними… Замерзнете.
— Нет, — упрямо сказал капитан. — Пусть это им укор будет… Я скоро из Петербурга уеду, а пока пусть им укор будет…
Авросимов вспомнил, как изящная ладонь Бутурлина хлестала капитана по щеке, махнул рукой и воротился в залу.
Толстяк Браницкий был в восторге от своей выходки, похлопывал друзей по плечам, подносил вина каждому, смеялся, и постепенно черные тучи поднялись к потолку и рассеялись, и снова пламя камина, как единственное их ночное солнце, бушевало, посылая тепло и свет.
И наш герой, устроившись поудобнее в креслах, предался размышлениям о жизни, и крест Святого Владимира снова выплыл из тьмы и засиял пред ним. Однако в высокопарном его сиянии чего-то уже не было, словно камень не до конца свалился с души, в которой продолжался коварный поединок беды и славы. Ах полковник, он ведь рыдал, наш молодой человек, проклиная ложь Браницкого, твое злодейство и жалея об тебе! Ах ротмистр, и он рыдал не из страха за свою жизнь, а потому, что судьба ставила его к барьеру, позабыв, что сердце-то отходчиво. Ах Настенька, и об тебе он рыдал, рыжий наш великан, не веря своим фантазиям и проклиная их. Но тут же перед ним возникла синяя полоса лесного тракта, по которому весело летит его кибитка, в которой он — один, один, один, совсем один, черт вас всех побери!
В этот момент неслышно, на одних носках появился в зале молоденький адъютант графа Татищева, с пунцовыми от ветра щеками, со счастливой улыбкой ребенка на устах, полный надежд на близкое счастье, которому ничто не помеха. Он легко поклонился, кивнул эдак всем и, увидев Бутурлина, еще более засиял, засветился.
— Вот вы где? — воскликнул он звонко. — А уж я-то ищу вас, я-то вас ищу!.. Я уже и надежду потерял… Как дымно у вас, господа, — и с загадочной улыбкой: — Господин Бутурлин, вам письмецо от одной нашей общей знакомой… Ежели вам будет угодно, у меня возок…
— Ага, — сказал Крупников, — от дамы. Стало быть, жизнь продолжается, господа…
Бутурлин покинул игру и легко, как бы танцуя, подбежал к молодому человеку, и белый листок перепорхнул с ладони на ладонь.
— Вот так…
Bce это происходило в противоположном от Авросимова конце залы, но молоденький адъютант, покуда Бутурлин пробегал листок, разглядел нашего героя. и радостно закивал ему:
— Ах сударь, и вы здесь?! Граф очень, лестно говорил об вас! Я крайне рад видеть вас и сказать вам об этом.
В этот момент Бутурлин поднял голову и поглядел через зал на Авросимова. Затем вновь пробежал листок и снова глянул, и решительно направился в его сторону. Авросимов увидел глаза кавалергарда, и сердце его шевельнулось.
— Прости, брат, — сказал Бутурлин и пожал плечами. — Я должен тебя арестовать…
Услыхав сии страшные слова, наш герой вскочил так, что проклятый подарок, капитана, вырвавшись из ненадежных своих петель, пребольно ударил его по коленке и распластался на ковре. Проворнее ястреба ринулся к нему Бутурлин. За круглым столом шла игра. Никто ничего не слыхал, слава богу, и не видел. Незаметно они покинули сей гостеприимный кров, и сквозь шум ветра и фырканье лошадей то ли воистину сказанное «прости, брат», то ли придуманное в слабости, донеслось до слуха нашего героя.
ЭПИЛОГ
В разговоре с графом Авросимов все начисто отрицал. Граф слезам его верил. О Филимонове вопросов не было, ибо в чем в чем, а уж в фантазиях собственных мы вольны, и нет нас вольнее. Знатнейшие специалисты проверяли английский пистолет неоднократно, но проклятая игрушка упрямо отказывалась стрелять. Остаток ночи, проведенный нашим героем взаперти на гауптвахте, вызвал в нем такую бурю отчаяния, а случайный прусачок, редкий гость в сем сухом месте, так его возбудил, что граф не стал продолжать разговора, а махнул рукой, дабы избавили его от вида сего зареванного лица.
Однако вышло повеление Авросимову крепости не посещать, а в двадцать четыре часа покинуть столицу и торопиться в свою деревню, что он, сотрясаемый лихорадкой, и исполнил за очень короткое время.
Наступила весна, лето. Как совершилась жестокая экзекуция, наш герой, натурально, видеть не мог, пребывая в счастливом неведении и оправляясь от зимней своей болезни. Уже значительно позже, когда печальная весть пробралась в их медвежий угол, в самую осеннюю пору, сквозь запах липового меда, грибов, опадающей антоновки, она, как ни была печальна, все же не смогла его поразить. Видимо, где-то в глубине души таилось все-таки предчувствие неминуемой жестокой расправы над несчастным полковником, не ко времени родившимся.
Тут, не омраченная ничем, в разгаре осени свершилась свадьба, внезапная как первый снег, и наш герой совсем закружился, завертелся, зараспоряжался, ибо никаких новых печальных известий не возникало больше, а уж слух об том, что Аркадий Иванович где-то в далекой Темир-Хан-Шуре застрелился, слух об том, по малости своей, не дошел и вовсе.
Вот и все, милостивый государь. Простите великодушно. Что же касается меня, то я, представьте, даже рад за нашего героя, что так все у него устроилось, так сложилось ко всеобщему ликованию.
Бог с ним совсем.
ПОХОЖДЕНИЯ ШИПОВА,
ИЛИ СТАРИННЫЙ ВОДЕВИЛЬ
ИСТИННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Толстой Лев Николаевич, граф, отставной артиллерии поручик, тульский помещик, литератор, 34 лет.
Долгоруков Василий Андреевич, князь, генерал-адъютант, шеф жандармов, главный начальник; III отделения, член Государственного совета, 58 лет.
Валуев Петр Александрович, статс-секретарь, министр внутренних дел, 47 лет.
Потапов Александр Львович, генерал-майор, начальник корпуса жандармов и управляющий III отделением, 44 лет.
Тучков Павел Александрович, генерал-адъютант, московский военный генерал-губернатор, член Государственного совета, 59 лет.
Крейц Генрих Киприянович, граф, московский обер-полицмейстер, 50 лет.
Муратов Николай Серафимович, тульский жандармский полковник, 48 лет.
Матрена, московская мещанка, возраст неизвестен.
Каспарич Дарья Сергеевна, Дася, вдова капитана Каспарича, возраст неизвестен.
Карасев, крапивинский исправник.
Кобеляцкий, становой пристав.
Мария Николаевна Толстая, сестра Льва Николаевича Толстого, графиня.
Ергольская Т. А., тетушка Л. Н. Толстого.
Дурново, жандармский полковник.
Шеншин Дмитрий Семенович, подполковник, чиновник особых поручений при московском военном губернаторе.