Вдруг дверь гостиницы растворилась, старый швейцар вышел на крыльцо и принялся для какой-то надобности набирать в миску снегу.
— А что, любезный, — спросил Шипов, — их сиятельство граф Толстой спят-с али в дорогу собираются? А может, с цыганами гуляют?
— Вестимо, спят, — охотно откликнулся старик. — Они, чай, пять ден как уехали. Теперича дома-с у себя спят… Может, спят, а может, и гуляют. Барская воля.
— Как это уехали? — переспросил Шипов с ужасом. — Да рази они не у себя-с в нумере?
— А так и уехали. Я сам их провожал… В Тулу-с. — Слабость разлилась по телу Михаила Ивановича.
— А может, в нумере они? — спросил он без надежды.
— У них в нумере господин статский советник Баскаков с супругою, — сказал старик и захлопнул дверь.
Тут страшная ярость охватила Шипова. Он велел Матрене одной добираться до дому, а сам помчался что есть мочи на Самотечную.
С первого удара дверь в каморку Гироса не поддавалась. Шипов нажал посильнее, гнилые крюки не выдержали, планка сорвалась, и путь был свободен…
— Кто? — хрипло заорал Гирос.
Шипов стоял на пороге, тяжело дыша, и не видел во мраке, а только слышал, как с ужасом затаилось где-то рядом, неподалеку долговязое тело компаньона.
— Свечу зажги, — приказал Шипов.
— Сейчас, сейчас… — завозился Гирос, — сейчас, ваше сиятельство… Ох, господи…
Наконец свеча затеплилась, пламя разошлось, печальный ночной свет повис в каморке. Шипов вгляделся, и сердце его упало, и буря нежданно улеглась, словно ее и не было, и только легкий, грустный туман закачался перед ним, поплыл, обволакивая и расслабляя.
Испуганный, взлохмаченный Гирос сидел в дальнем углу, закрыв ладонями лицо, а на единственной кровати, разметавшись под лоскутным одеялом, знакомая смугляночка спала таким крепким сном, словно и не срывалась дверь с петель, и не метался по каморке безумный от страха Гирос, и не кричал Шипов, словно и вообще пе было на свете никакого движения — лишь вечный покой.
Картина эта была так внезапна и так поразила Михаила Ивановича, что он вдруг позабыл, где находится, и никак не мог понять, зачем он сюда пришел, о чем должен спросить и куда ему теперь отправляться.
А она спала, и свеча потрескивала, и за окном грянули первые петухи, и Гирос неподвижно скорчился в углу, как побитый грач, и на столе лежал надкусанный пряник.
— Ну, говори, тре жоли, — прошелестел Шипов, стараясь не разбудить спящую, — рассказывай, как с цыганами гулял.
— Я гулял, Мишель, гулял, — откликнулся Гирос, не раскрывая лица, — клянусь…
— Так, — сказал Шипов, вновь накаляясь. — А граф?
— Это Лева-то?.. Спит, должно быть…
— А в гостинице сказали: мол, пять ден как уехал из Москвы.
— Да не может быть, — сказал Гирос обреченно, — это они спутали спросонок… Как же уехал, когда мы с утра — у Пуаре?.. Клянусь…
— Сейчас бить тебя буду, — сказал Шипов шепотом.
— Бей, — покорно согласился Гирос.
— Сверну нос, антре, на сторону…
— Сворачивай, Мишель, сворачивай…
Шипов сделал тихий шаг. Смугляночка спала не шевелясь.
— Погляди на меня, погляди на меня внимательно, Мишель: разве я могу соврать? — сказал Гирос.
«Можешь, — вновь остывая, подумал Шипов, — и я могу, и все могут. Когда нам чего нужно, мы и соврать, и убить можем. — Он снова глянул на смугляночку. Она причмокнула во сне. — Целуется… мышка. А и не больного хороша — одни кости…»
Он медленно возвращался к Никитским воротам.
Утро приближалось стремительно. Уже брел по Москве рабочий люд и заспанные половые открывали трактирные ставни.
«Нет, — думал меж тем Шипов, — силы в ней никакой, так, рюмочка стеклянная».
А Матрена ждала, не ложилась. И снова она накормила его, напоила, не спрашивая ни о чем, уложила в теплую постель, прибрала раскиданные вещи, разделась и легла рядом. Сквозь маленькое зимнее окно пробивался в комнату рассвет, серый и робкий. Матрена неподвижно лежала рядом, но не спала. Шипов осторожно повернул голову и краем глаза глянул на нее. Она ему понравилась. И он представил себе ее сильное тело и высокую грудь, которая медленно и равномерно приподымала перину, и круглые плечи, и две ладони, горячие, как свежие лепешки…
— Взял бы ты меня в жены, Михаил Иванович, — тихо сказала она не оборачиваясь, — все равно ведь пьешь, ешь, спишь со мной… Я бы тебя пуще жалела…
— Эх, Матреша, — сказал Шипов с нежностью, — а летать-то кто ж будет?
— Ну и летай, нешто я помеха тебе?..
«А ведь и впрямь, тре жоли, — подумал Шипов в полусне. — Вполне аншанте, мерси…»
И он обнял ее и закрыл глаза, и ему показалось, что он обнимает ту самую, черненькую, ту самую воронежскую мышку…
3
СЕКРЕТНО
От Частного Пристава московской городской части
г. Москва
Его Высокоблагородию Господину
Подполковнику IIIеншину Д. С.
Довожу до Вашего сведения, что М. Зимин замечен мною проводящим время в Москве, вместо того чтобы срочно отправляться в г. Тулу по распоряжению Их Сиятельства Господина Генерал-Майора Крейца.
Сознавая всю важность операции, считаю своим долгом поставить о том в известность Ваше Высокоблагородие.
Пристав Шляхтин
ВЕСЬМА СЕКРЕТНО
Управляющий III Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии
С.-Петербург
Господину Московскому Обер-Полицмейстеру
Графу Крейцу Г. К.
Из вашего письма III Отделению стало известно, чю лицом, долженствующим осуществить наблюдение за просветительской деятельностью Графа Л. Толстого, утвержден секретный агент (М. Зимин).
Сознаюсь, что в первую минуту это известие вызвало во мне некоторое недоумение. Его я знаю лично, он служил при мне. Хорош агент для исполнения такого щекотливого задания, нечего сказать! Я очень удивился тому, как можно было его выбрать, — это просто сыщик для карманных воришек.
Однако в том, что Вы пишете далее, я вижу, Ваше Сиятельство, некоторый резон, именно в том смысле, что поименованный выше являлся в свое время дворовым человеком князя Долгорукова, а значит, лицо доверенное…
Вполне вероятно, Милостивый Государь, что Вы правы, и я хочу надеяться, что князь будет доволен.
Генерал-Майор Потапов
(Из неофициальной записки князя Долгорукова В. А. —
генералу Потапову А. Л.)
…а посему и полагаюсь на Ваше решение. Я лично думаю, что это будет хорошо, ибо, по всей вероятности, иной секретный агент, имеющий отношение к политическому надзору, благодаря своей профессиональности, может быть, и выполнит поручение отменно, но не исключено, что в трудной ситуации личные интересы смогут в нем возобладать над интересами службы и долга, а это, как Вы понимаете, приведет к излишним печальным осложнениям, вплоть до открытого скандала, чего нам следовало бы избегать пуще чумы.