А потом, после первого глотка, сидеть в заслуженном ими тепле. И глядеть сонным взглядом на оцепеневшую от мороза деревню, на низкие крыши и высокие сосны, запорошенные снегом, на далекий дымный горизонт. Сидеть без желаний, кроме разве что желания быть самим собой — человеком, живущим трудом своих рук.
Перевод М. Голубовской.
ПРИДУМАННЫЙ СОН
Это что, история? Не знаю, можно ли назвать историей то, о чем пойдет здесь речь. Во всяком случае, я начну так.
В одном бедном крестьянском доме жили когда-то трое. Моя бабушка, мой дедушка и я. Старики уже давно умерли; я живу и пишу, но довольно часто, когда я сочиняю, они вмешиваются в мою работу. Как в те времена, когда бабушка варила суп из дробленой кукурузы, нарезала сухой хлеб, а по торжественным дням только для меня жарила яйцо. Сначала она смотрела, как я ем, потом уходила кормить двух коз и семерых кур. А я, все еще голодный, пользовался удобным случаем и быстро вытаскивал из буфета что-нибудь, что можно было съесть. Конечно, меня ловили с поличным. Бабушка давала мне подзатыльник, а потом, немного поворчав, и половину своей доли хлеба. (Я сказал уже, что эта история происходит во время войны?) Беспечный и ненасытный, каким можно быть только в десять лет, я разом проглатывал и эти кусочки. Но бабушка тоже умела пользоваться удобным случаем. Каждый откусываемый мною кусок она сдабривала поучительными изречениями, накопленными за тяжелую жизнь, и, наконец, подводила общий знаменатель: Живи честно — дольше проживешь.
Потом приходил дедушка с ночной смены. Он облегчал себе тяжелый труд на кирпичном заводе тем, что, оставаясь незамеченным, урывал часок-другой для сна и таким образом, обманывая голод, мог сэкономить кусочек черствого хлеба. Он быстро засовывал его в мой ранец. Бабушка не должна была этого видеть, потому что дедушка был кормильцем семьи, получал особую рабочую карточку за тяжелый труд и должен был по возможности сохранять силы. Он многозначительно подмигивал мне, а едва только бабушка поворачивалась к нам спиной, со своей стороны напутствовал меня изречением: Умная ложь лучше глупой правды.
Я любил обоих стариков, и мне не пришло бы в голову пренебрегать их советами. И в самом деле, у меня в детстве — и в этом оно, впрочем, мало чем отличалось от детства других — было много случаев, когда приходилось решать, чьим советом воспользоваться, бабушки или дедушки. Но один-единственный раз мне удалось послушаться сразу обоих. А было дело так: однажды в дверь нашего класса постучали. Кто-то по очень срочному и важному делу вызвал нашу учительницу фрау Грайнер прямо с урока. А она хорошо знала, что стоило только нам остаться без присмотра, как мы начинали с шумом и грохотом прыгать через стол и парты. Чтобы не допустить этого, она назначила самого сильного из нас своим временным заместителем и приказала всем другим взять тетради и немедленно начать писать сочинение. Возможно, известие, которое ей сообщили, было такое волнующее, что ей в тот момент не пришла в голову ни одна подходящая школьная тема, а может быть, она уже давно хотела знать, что мы делаем, когда мы ничего не делаем; во всяком случае, она написала на доске то, что мы должны были написать в заголовке: мой самый прекрасный сон.
Но в то время, к сожалению, мне совсем не снились сны. А если когда-нибудь и снились, то это были такие сны, что я сразу же забывал их, как только вставал. И что же, я должен был только это написать в своей тетради, и больше ничего?
Живи честно — дольше проживешь.
С другой стороны, я представил себе лицо фрау Грайнер, если бы она, кроме этого предложения, ничего больше не увидела. (Я уже сказал, что очень любил учительницу?) И после долгих колебаний я все-таки решился придумать сон. Так я написал пять полных страниц, чему сейчас вряд ли кто-нибудь поверит.
Умная ложь лучше глупой правды.
Все шло своим чередом, фрау Грайнер вернулась, тетради были собраны и розданы уже на следующий день — и в этом наши тогдашние порядки отличались от сегодняшних. На столе перед учительницей лежали две стопки. В одной были все тетради моих одноклассников, а другая, маленькая и жалкая, состояла всего лишь из одной моей тетради. В то время, как фрау Грайнер брала тетради из большой стопки и высказывала при этом больше похвалы, чем порицания, я все ниже и ниже вжимался в свою парту. Так вот что я получил за свое вранье! Мою уловку раскусили и мою выдумку при всех объявят надувательством и фантазерством.