Чучело не шевелится.
— Попанц, где твой гусак?
Чучело и на этот вопрос не знает ответа.
А Петрик начинает прыгать вокруг него. Он мяукает, как кошки, лает, как собаки, шипит, как гуси. Когда же чучело и при этом осталось неподвижным, Петрик подходит к нему совсем близко.
— Ты меня не знаешь? — шепчет он. — Я Игнац Хлебный воришка.
И засмеялся.
— Я штабс-ефрейтор Задавака.
Он смеется громче.
— И Август Сильный — это тоже я.
И вот уже Петрик смеется совсем громко, его прыжки становятся все дальше и неистовей. Он уже хватает палку, но что это! Она из сухого тростника; он уже хватает саблю, но что это! Она из фанеры; он хочет схватить стеклянный глаз, и тогда чучело падает. Оно шатается, клонится на бок и просто падает. Стеклянный глаз катится на луг, и что это! Это же осколки от дедушкиных пивных бутылок. А то, что сейчас лежит на запруде, просто кусок старого бревна, вырезанного, раскрашенного, уже без рук. Они отломались при падении, скатились в ручей и уплыли. И этого-то боялся Петрик!
Не вчера ли это было? Или позавчера? А сегодня Петрик уже снова долго висит над ольховой веткой и смотрит вниз, в серебряную, золотую, голубую воду, туда, где глубже всего. На этот раз уже дедушке приходится спасать его от падения в воду. Он пришел как раз вовремя с работы. Но он недоволен, не пьет своего пива. Он держит Петрика за воротник и не знает, что делать, не знает даже тогда, когда бабушка Пимпельмут, всплескивая руками, подходит к нему.
— Все это не поможет, — только и может сказать он.
И лишь когда жалобы и причитания бабушки Пимпельмут грозят никогда не кончиться, он в последний раз прерывает ее.
«Пусть будет, что будет! Кого тянет в воду, того нельзя удерживать. Пусть учится плавать, наш Петрик. Я сам буду учить его».
Вероятно, так он и поступил. Если не в тот же день, то назавтра. Или послезавтра.
Перевод М. Синеокой.
СМЕРТЕЛЬНОЕ САЛЬТО
Эту историю господин Финке никому не рассказывал до сегодняшнего дня. Почему? Вряд ли он сам знает.
Представим себе, что голова господина Финке — дом, и предположим, что эта история находится в специальном чуланчике, предназначенном для хранения приятных воспоминаний. К сожалению, попасть в него можно, лишь миновав большую, угрюмую комнату, в которой поселились воспоминания неприятные. Они погружены в тяжелую дремоту, но даже легкий сквознячок, впорхнувший в робко приоткрытую дверь, способен их разбудить.
Господин Финке — учитель математики и физкультуры. Сколько же всего он успевает сделать: подготовить и провести уроки, подбодрить учеников и образумить их, проверить тетради, подстраховать, засвистеть в свой свисток — и так целый день. Где уж тут найти время для воспоминаний?
Но допустим, в четвертом классе учится некто, удивительно похожий на самого господина Финке, каким он был когда-то. Скажем, Тонио. Которого, собственно, зовут Антон, но которому, по понятным причинам, это имя не нравится. Которого порой называют Тони, что легко можно спутать с девчачьим именем. И который, естественно, хочет, чтоб его звали Тонио. Что господин Финке и делает. Потому что Тонио доставляет ему массу хлопот и по математике и по физкультуре. И чего бы он только не сделал, лишь бы плохие отметки против фамилии Тонио исчезли из журнала. Быть может, он даже рассказал бы ту историю, рискуя разбудить при этом разные неприятные воспоминания.
Но прежде он все-таки посмотрит, как у Тонио дела с перекладиной. «Соскок прогнувшись» никак не выходит. Тонио старается изо всех сил, он берется за перекладину, делает глубокий вдох и уже готовится к рывку — но в последний момент вдруг видит, как, раскрутившись, он взлетает под потолок и с грохотом шлепается в дальнем конце зала. Он уже чувствует боль от удара. Руки у него становятся влажными, колени подгибаются, и, обессиленный, он устало виснет на перекладине. И даже сам господин Финке не может заставить это вялое тело перевернуться через турник. Коротко и печально свистит господин Финке в свой свисток.
— Что случилось, Тонио?
— Ничего, господин Финке.
— Давай-ка еще разок, Тонио!
— Лучше не надо, господин Финке.
— Но почему?
— Я грохнусь, господин Финке. Я видел, как взлетаю и со всего маху грохаюсь на пол. И теперь я боюсь.
— Ничего с тобой не будет. Ты просто внушил себе это.
— Знаю. Но я боюсь.
И в это самое мгновение господину Финке так хочется рассказать свою историю. Ему жалко Тонио, ведь он прекрасно знает: из таких неудач и рождаются потом неприятные воспоминания.