Но в спортивном зале слишком шумно, чтобы рассказывать истории. Лучше он подождет контрольной по математике. Может, на этот раз Тонио удастся написать ее хотя бы на троечку. Пока у него пять двоек.
— Пять двоек, Тонио. Что же нам делать дальше?
— Не знаю, господин Финке.
— Если б ты хоть правильно записывал числа в столбик, чтоб единицы были под единицами, десятки — под десятками, а сотни — под сотнями. Ты же умеешь считать! Ты просто невнимателен.
— Может, и так, господин Финке.
— И о чем ты только думал во время контрольной?
— За окном пела иволга, господин Финке.
— Сейчас, в середине зимы?
— Мне так казалось. Я ясно ее слышал. Вот тут мои десятки и съехали под сотни.
— И на поля ты залез. А цифры, Тонио? Их будто курица нацарапала.
— Никакая не курица, господин Финке. Иволга.
По классу проносится сдавленное хихиканье. Ну Тонио и дает со своими птичками! Но господин Финке не любит, когда дети хихикают, он любит, когда они смеются весело и радостно. Он тяжело вздыхает, понимая, что и на этот раз истории ему не рассказать. Лучше он сперва сходит к родителям Тонио.
Отец с головой погружен в работу. Он едва поднимает глаза, когда речь заходит об отметках.
— Что? Ничего не понимаю. Я занят.
Мать у Тонио очень строгая. Господин Финке знает, чем закончится разговор о двойках. Наказания посыплются градом. Тонио придется целыми днями торчать в своей комнате, и вряд ли за это время с ним случится что-нибудь такое, что может потом стать приятным воспоминанием. Господину Финке так хочется уберечь мать Тонио от ошибки.
— Домашний арест, милая фрау, — не слишком ли это строго?
— Раз не желает слушать, пусть почувствует, господин Финке.
— Но ваш Тонио, он же все чувствует, даже слишком. Стоит его слегка толкнуть — и ему кажется, что его ударили. Летящее по ветру перышко способно увлечь его за собой и поднять в воздух.
— Это все фантазии. Антон вечно думает о чем угодно, только не о делах. Тут вы правы.
— Но ведь дело не в том, прав я или нет, милая фрау.
— А в чем же тогда?
Господину Финке очень хочется рассказать свою историю, но эта женщина вряд ли поймет его, и потому, в который раз, он не решается.
Вот тут-то он и встречает нас. И мы не отпускаем его. Мы хотим услышать эту историю — немедля, не сходя с места. Мы обещаем вести себя смирно.
Господин Финке морщит лоб. Он горбится, ерзает на стуле. Начинает говорить и вдруг умолкает. Снова начинает, пытаясь парой коротких фраз отделаться от неприятных воспоминаний и поскорее проскочить в чуланчик, где хранятся приятные.
— В то время, — наконец произносит он, — в то время на деревенской площади мы устраивали цирковые представления. Толстый Рихтер был клоуном с лиловым носом, а Дагмар Ципперляйн…
— Стойте! — кричим мы. — Так дело не пойдет, господин Финке. В какое это «в то время»?
Наверное, наш крик разбудил злые воспоминания. Они вырвались на волю, и нет господину Финке от них спасения.
— Было это во время войны, — продолжает он угрюмо, — во время большой войны. Я учился тогда в четвертом классе. И не было дня, когда бы меня не били указкой, потому что учитель Шебель хотел, чтобы цифры в моей тетради были похожи на строй солдат, замерший по стойке «смирно». А они рассыпались по странице, будто курица их нацарапала. «Ни дисциплины, ни порядка! — орал учитель Шебель. — Один вздор в голове!» И хватался за указку.
— Стойте! — кричим мы снова. — Да бог с ней, с этой указкой! Вы же хотели рассказать про цирк!
Господин Финке благодарен нам.
— Да-да, — говорит он, — про цирк. Он начинался после уроков. На площади вокруг липы мы строили из сена шатер, а потом с криками мчались по деревне, созывая зрителей. Люди изумленно таращились на нас. Цирк во время войны? И надо же такое придумать! Но вот они ненадолго забывали о своих заботах и толпами валили на площадь. Когда все рассаживались, представление начиналось. Длинный Хубач из шестого класса трижды оглушительно щелкал кнутом, и вот двое мальчишек и две девчонки, фыркая, как заправские лошадки, уже бежали по кругу. Потом на арене появлялся толстый Рихтер с лиловым носом. Он спотыкался о собственные ноги, мешком валился наземь и, барахтаясь на животе, истошно вопил под смех публики: «Ой-ей-ей!»
Не успевал он исчезнуть, как на сцену выбегала Дагмар Ципперляйн, в зеленом тюле, похожая на нимфу. Она танцевала, а маленький Хорбаш наигрывал ей на губной гармошке вальс «Сегодня пьян и завтра пьян…». Тем временем пара мальчишек разрисовывала себя с ног до головы черными тигриными полосками, так что танцевать ей приходилось долго и маленький Хорбаш принимался играть снова и снова. Но вот все было готово, и с четырех сторон на арену с ревом выскакивали «тигры». «Ах!» — раздавалось в зале. А длинный Хубач щелкал кнутом и вопил: «Алле оп!» И тигры, присмирев, как кошечки, замирали на своих тумбах.