Так вот, где-то к полтретьему мы добрались с туго набитыми карманами до этого Цоделя. В зале деревенского трактира уже собрался наш зритель: детдомовские и деревенская молодежь, воспитатели и матери. Хозяин распродал целый бочонок лимонада и даже пожертвовал для собравшихся последним стулом с кухни.
В сопровождении многоголосого приветственного хора мы со всем своим скарбом прошли через зал в каморку при сцене. Мы находились в самом радужном расположении духа, только Марианна тут же опустилась на скамью. Несмотря на рессоры и охапку сена в повозке, выглядела она после дороги бледной и измученной. И все же она, как обычно, помогала нам одеваться, и все пошло своим чередом. Эдди, наш осветитель, по частям перетаскивал свои прожекторные установки в зал, и каждый раз, как только он приоткрывал дверь на сцену, сутолока и шум в зале стихали и переходили в выжидательный шепот. Калле пару раз высунул голову в белом поварском колпаке. Рокот в зале сменился криками восторга, гулко отдававшимися в наших ушах, а когда Рихтер-бычок начал монтировать на сцене кулисы и намеренно дернул ветхий занавес так, что в нем задрожала каждая ниточка, публику тоже охватила дрожь. Нетерпение разгоралось. Страсти накалялись. Лучшего начала нельзя было ожидать.
И вдруг Марианна, пришивая очередную пуговицу, упала на скамью и скрючилась, обхватив живот руками. С этой секунды все пошло кувырком. Мы потеряли голову, засуетились, забегали и обступили Марианну, не зная, чем помочь. Нам было так страшно, что мы ухватились за ее руки. Но почему она молчит сейчас? Ведь она всегда говорила нам, что и как нужно делать. И, надо же, помогла всем злая фея, некая Бригита Кугель, если я не ошибаюсь. Именно у нее нервы не сдали. Она побежала и привела хозяйку. Та мигом выпроводила нас из комнаты. Мы стояли на сцене совсем растерянные, клацая зубами от страха. Я все никак не мог понять, что, собственно, происходит. И только, когда нас выгнали в соседний игорный зал, откуда я увидел из окна, как крестьянин, сорвав торбы с лошадиных морд, вывел лошадей за ворота, и я услышал, что он поехал за повитухой, тут меня наконец осенило. Ну да, конечно, Марианна же была на сносях, и сейчас она родит ребенка, прямо тут, перед спектаклем. И как только она могла такое наделать? Нам же нужно было играть. Мы хотели поговорить с ней и опять пробрались к каморке, но там уже было пусто. Хозяйка увела Марианну в дом. Рихтер-бычок, помогавший при этом, вернулся обратно и сказал, что она лежит на диване в горнице. Повитуха уже приехала.
А публика ни о чем не подозревала. Зрители начали от нетерпения свистеть, топать ногами, они требовали по праву, чтобы мы начинали. Нам было не до этого. Мы сбились в кучку, точно вспугнутые цыплята. Гизела Эльсен от переживаний разревелась, и это мне вовсе не нравилось. Я тогда немного вздыхал по ней. У Гизелы были длинные светлые косы, спадавшие на плечи из-под короны принцессы, и мило вздернутый носик. Я мог бы часами любоваться ею, только не тогда, когда она плакала. Но она была сестрой Марианны, она все время хотела бежать к ней и ничего не понимала, так же как и мы. Мы знали только, что дети рождаются с болью, женщина впивается зубами в простыню, корчится, бьется со стонами… И в такой обстановке Гизела должна была играть принцессу, да еще мило улыбаться!
Как бы там ни было, но Гизеле удалось пробраться к двери в горницу. Там ее перехватила акушерка. Это была полная пожилая женщина с целой стопкой полотенец, которые она прижимала к груди. Разговаривать ей было некогда, и она сказала только: «Большой привет тебе от сестры. И пора, наконец, начинать спектакль. Обо всем остальном я уж как-нибудь сама позабочусь».