За обеденным столом тем не менее я занял уже законное, как я полагал, место. Когда я съел пять клецок с жирной подливкой, столько же, сколько все остальные вместе взятые, женщина взглядом своих бархатистых карих глаз заставила меня съесть и шестую. Но потом, снова взобравшись на крышу, я, наверное, первый раз за свою шестнадцатилетнюю жизнь ощутив чувство полной сытости, философски посетовал про себя, что, мол, делая и добро, люди должны знать меру.
Все время до вечера я провел в непрерывной работе, стараясь избавиться от непривычной тяжести в животе. Заменил прогнившие стропила и рамы. Работа сделала свое дело — я постепенно пришел в себя. Я снова начал коситься на двор. Господи, куда же подевались эти бабы! Неужели никто не видит, что на клетку с гусятами опять светит солнце. Не то чтобы меня когда-либо интересовали гусята, нет, но теперь я, несомненно, переживал за них. По каждому гвоздю, который я вгонял в дерево, я наносил по три лишних удара, и слышать их можно было издалека. Даже дерево кричало. Неужели они этого не слышат?
Наконец появилась женщина. Когда она нагнулась над клеткой, я отвернулся. Ведь я работал топором и мог запросто отрубить себе руку.
Ужинал я один. Женщины, расположившись вокруг стола, наблюдали за мной. Они или уже поужинали, или не хотели есть. Когда я чуть не подавился, девушку отослали за чем-то в подвал. Вернулась она, держа своими прозрачными пальчиками запыленную бутылку. Старуха поставила передо мной стакан. Я выпил. Горькое зелье оглушило меня, и, утомленный тяжелой физической работой и непривычно плотной едой, я совсем отключился. «Еще один стаканчик?»
Женщины ждали, готовые исполнить любое мое желание.
Я хотел было отказаться, но, раскрыв рот, только зевнул. Старуха смотрела на меня разочарованно. Девушка покраснела до кончиков ушей. Не изменился только взгляд карих глаз женщины. «Теперь он должен спать», — решительно сказала она. Освещая дорогу свечой, она провела меня в узкую комнатенку, по которой вскоре распространился теплый аромат ее тела. Взглянув напоследок на меня своими карими глазами, она ушла. Жаль, что в этом ее взгляде не было прежней материнской улыбки.
И хотя я никоим образом не притворялся, когда не смог сдержать зевоту, заснул я не скоро. В комнатке пахло женщиной, воском и какими-то травами. Я вертелся, как червяк на дороге, на набитом соломой тюфяке. Ночь медленно надвигалась из близлежащего леса на хутор. Внизу сквозь сон изредка вскрикивал петух, недовольно мычала в хлеву корова, девушка напевала какую-то модную песенку. Прямо под моей каморкой, должно быть, была спальня. Я слышал, как женщина долго взбивала перины, будто изгоняла из них целый сонм чертей. Около полуночи по лестнице поднялась старуха. Видимо, ее комната примыкала к моей. Как только она закрыла за собой дверь, стало до странности тихо.
Она не раздевается? Не ложится?
Мне стало как-то не по себе. Я прильнул к щели в дощатой перегородке. При свете свечи старуха сидела за столом. Обеими руками она судорожно вцепилась в него и, закрыв глаза, что-то беззвучно бормотала.
Наступило утро, воробьи устроили такой концерт, что я постепенно вышел из тяжелого свинцового забытья. Донельзя смущенный, спотыкаясь, спустился во двор. Под струями холодной колодезной воды я вновь обрел уверенность в себе и в том, что все идет так, как надо. Когда я разогнулся и отошел на шаг от образовавшейся лужи, меня охватило полотенце. Я оглянулся: за моей спиной стояла женщина. Она помогла мне вытереть спину, при этом я на мгновение почувствовал на своих плечах ее оценивающие пальцы. «Завтракать!» — резко сказала она и быстро пошла в дом.
Какое-то время я не мог сдвинуться с места, находясь во власти ощущений, вызванных ее прикосновением. Из крана падали сверкающие капли, и я как зачарованный смотрел на то, как они возникали и срывались вниз; мне почему-то было очень жаль их.
К мучному супу были поданы ломти большого круглого каравая. За столом я опять был один. Старуха растапливала печь хворостом. А женщина все время подкладывала мне бутерброды с маслом.