— Пирун под Глейвитцем! Печь класть! Как объяснить это моей Лизбет?
— Жену Антека, в общем-то, зовут Элла, — поясняет Латтке. — А Лизбет он называл создание, существовавшее лишь в его, Антека, воображении. Это создание объединяло в себе все женские достоинства в одном лице, и обращался он так к ней лишь в самых деликатных ситуациях. Ну, например, чтобы скрыть свои чувства при расставании.
А с чувствами у Латтке в момент расставания тоже не больно густо. Он бредет по жухлой траве, все время пытаясь вспомнить, что было потом. Не разозлился ли он из-за того приказа? В конце концов, он ведь плотник, а не каменщик. Неужто он бесславно скатился и теперь будет все время возиться с растворами, известью, лесами? Значит, в сторону с трудом приобретенный инструмент, которым так дорожил? А вместо этого вложат тебе в руки примитивный мастерок. От одного вида его становилось страшно. Но Латтке этого не помнит. Как не помнит и того, что им пришлось выехать уже на следующий день, так как старику, видно, пришлось совсем туго. Не дожидаться же понедельника.
— Меня будто обухом ударило, — говорит Латтке в свое оправдание. — Начать с того, что все происходило ранним утром. В ожидании поезда трое мужчин стояли на железнодорожной платформе. Свои велосипеды они бросали проводнику багажного вагона, который мастерски ловил их, широко раскрывая при этом рот. Рюкзаки с дребезжащим инструментом они побросали в сетку для багажа. Затем они уселись на свои места и предались тому, чего в тот момент больше всего требовала душа, — они уснули. Грузный бригадир, широко расставив колени, громко храпел. Антек, как гном, забился в угол. А измученный, усталый Латтке старался устроиться так, чтобы никого рядом не зацепить. Поезд шел куда-то на север, постукивая на стыках и стрелках, отчего вагон мотало из стороны в сторону. Видимо, бригадир разбудил их вовремя. Он выработал в себе привычку постоянно быть настороже, что так соответствовало его специальности. Они еще долго протирали глаза спросонья, когда, спрыгнув с подножки, очутились на куче гравия. Здание вокзала отсутствовало — это был всего-навсего полустанок. Они съехали на велосипедах с железнодорожной насыпи и, минуя какие-то незнакомые селения, направились в сторону леса.
В дорожной колее поблескивала темная болотистая вода. Бригадир отводил правое колено в сторону от поперечной рамы. Антек каждые десять оборотов отрывал от седла свой зад в рваных штанах. А вот как он сам ездит, Латтке не знает до сих пор. Да и о том, как ездят другие, он тоже толком ничего не может сказать. Состояние одурманенности не проходило. Даже когда они выбрались на поляну и Антек отправился на поиски старика. И тогда, когда, вернувшись, хлопнул шапкой по костлявому колену и прокаркал:
— Пирун близ Каттовитца! Ни кабачка, ни баб, но зато есть душ!
— Даже эти слова на меня не подействовали, — говорит Латтке. — Казалось, что все это не имеет ко мне никакого отношения. Что будет вполне достаточно совершить круг почета под окнами, которые по недосмотру проделали в стенах фабричного пакгауза. Что, прежде чем покинуть это проклятое место, надо окинуть взглядом серое небо над поляной и возвышающуюся над лесом черную от копоти дымовую трубу.