— Пока, — отвечает ему со стула Винценц. Вот вам и весь праздник у мужчин. Перекинув ружье через плечо дулом вниз, Руди направляется по деревенской площади к Максу. В зале пусто.
— Отдыхаешь уже небось, — ворчит Руди.
— В шесть закрою, — говорит Макс. — Водки выпьешь?
— Мне сигару, — говорит Руди, — выпью, когда вернусь.
— До шести, и будя, — говорит Макс; он встает со стула, чтобы выбрать сорт получше. По случаю праздника. Но Руди отказывается.
— Трава! Дай-ка мне мои!
— Поздно будет — с черного хода зайдешь, — говорит Макс. Руди берет сигару и отворачивается от стойки. Он так делает на случай, если вдруг кто-то третий сюда заглянет. Тут и без слов все ясно: он и так уж собирался уходить.
Но сюда никто не заглядывает.
Если курить правильно, попыхивать, выпуская мелкие облачка, — с одной сигарой можно пройти всю деревню, потом межу и дотянуть ее до опушки леса. Окурок шипит, разбрасывая искры в маслянисто поблескивающей пустоте. Все отдыхают. Руди взбирается по лестнице охотничьей вышки. Во рту у него привкус сигары. Горько, даже очень. Но сигару придется оставить внизу, пока он не спустится.
На последнюю перекладину Руди не взбирается. Всякое бывало. Однажды кто-то сорвался прямо у цели. Наверху пахнет мокрой корой и гнилым деревом. Руди заряжает ружье дробью, расстегивает куртку и садится на рюкзак. Он подносит к глазам бинокль. Межа, по которой он шел, слева. А по правую руку — карьер. Огромная серая яма. Пусто. Совсем свихнуться можно. Видна только поперечина моста во мгле, под серым небом с низкими облаками. Ничто не шелохнется. Здесь уголь добывали, а здесь вываливали отходы. Но не сегодня. Сегодня праздник. Ну, тогда это отсыпь. Цепи серо-голубых холмов и долин, слишком красивые для настоящих. А дальше — сплошь равнина, подернутая дымкой, сливающейся у самого горизонта с облаками. Вокруг ни дерева, ни кустика — ничего, кроме жалкой полыни. Да еще эти отсыпи. И так будет вечно. В Пульквитце они уже отсеялись. Но там земля лучше. А здесь — сплошной песок. Ну, а правее, между отсыпью и поросшей травой землей? То, что было летом пышной зеленью, сейчас пожухло и едва прикрывает следы разработок. Трубы, канаты ограждения, водостоки. Просто Эльдорадо для мелких хищников.
Уставившись в бинокль, Руди добросовестно оглядывает каждую лазейку. Ничто не шевельнется.
Невольно он опускает бинокль, целиком полагаясь на свой слух. Может, где-то лиса потявкивает. Или куда-то пробивается стадо кабанов. В охотничьих книгах, написанных сведущими людьми, он вычитал, что те даже слышали, как шуршат мелкие чешуйки коры, что осыпаются при прыжках куницы с дерева на дерево. А куниц полно позади в высокоствольнике. Винценц их силками ловит. Руди-то сам ни одной не видел, только слышал о них. А сейчас он слушает тишину, а еще то, что делает тишину слышной, это и описать невозможно. Шорох всего мира, что-то вроде этого. Невольно он вслушивается в себя. Но в нем тоже ничто не шевельнется.
Вот только как что-то жмет в груди. Нельзя даже сказать, чтобы он это чувствовал. Это даже не боль, просто неустройство какое-то. Ну, вроде не хватает чего-то. И как раз в такой день!
И Руди опять подносит бинокль к глазам. Он вглядывается в дымку за карьером, туда, где что-то едва различимое чернеет, окутанное серой мглой. Примерно там и была его деревня, деревня его детства и юности. Там случилась его первая драка, где его как следует вздули, там он и первую девушку на сено уложил. Там были и могилы родителей. Все это кажется ему нереальным. Но этот туман — ничто, другим он быть не может. Если же посмотреть в бинокль немножко левее, то на краю карьера видны несколько старых деревьев. Это была аллея, ведущая к его школе.
Тысячи раз он по-разному поворачивал бинокль. Тысячи раз пытался вызвать в своей памяти из ничего то — полное жизни, круглое и прямоугольное, дым печных труб и повороты флюгеров. Это удается ему, но боли он не чувствует. Столько лет прошло. Он уже многие годы ходит по дорогам Шульдорфа. А ведут они к маленькому домику, где Густа топит печь. Оттуда — на работу в шахту. А вечера после работы — у Макса, у Винценца, оттуда, слегка поднабравшись, — к Густе. По этим дорогам он может ходить как ему вздумается. Он сегодня по ним ходил и завтра пойдет и послезавтра. До тех пор, пока ноги не откажут. Нет, боли он не чувствует.
Наверное, дымка там скоро превратится в туман. Тогда можно будет увидеть то, чего на самом деле нет.
Только вот в груди по-прежнему жмет, и это беспокоит его. Все сильнее жмет. Это преступление просто, что так жмет именно сейчас. Руди приходится придумывать что-то, чтобы успокоиться: ну-ка потише, старая кляча, не спеши. И без паники. Смешно, да и только.