Хели бурно приветствовала ее:
— Ну и ну! Ты что, непоседа! В такую погоду! И когда ты поумнеешь?
Хели, как и Ханна, родилась в Силезии. Годы поработали над ней, она расплылась, кожа стала как тесто. Она отбивалась кремом и пудрой, мазала жирной помадой губы, красила веки в сиреневый, а волосы — в платиновый цвет. Неискусственным оставался только диалект. Он и сблизил обеих женщин. Ханна, обычно старавшаяся быть ненавязчивой, уже при первой встрече сдружилась с ней.
— Ты из Штригау? — спросила тогда Хели.
— Из Лигница.
— Ну и ладненько, — Хели преисполнилась энтузиазма, — у меня никаких денег, по-землячески.
Так и повелось. Так будет и сегодня.
— А что дома делать? — сказала Ханна. — Там тоже не вёдро.
Хели кивнула и уселась на изящный столик из мореной коричневой древесины; гнутые ножки и завитушки странно выглядели на фоне кафельных стен и ряда клозетных дверей, окрашенных в белый больничный цвет. Она кивнула Ханне на табуретку. — Или…
— Потом… — ответила Ханна, потому что и здесь требовалось соблюдение ритуала. Хели перевернула тарелку. Монеты соскользнули в подставленную горсть и оттуда в оттопыренный карман розового нейлонового фартука, под которым колыхалась грудь. Жест был однозначен: между нами никаких денег.
Ханна правильно истолковала его. И правильно отреагировала. Лучшим ответом на любезность был интерес к любовным приключениям Хели. Она спросила:
— Ну, и какие дела?
Хели повернулась, колени немного разошлись.
— С кем?
— С Оскаром.
— Оскаром? Я тебе рассказывала? Ему каюк.
— Что ты…
— Неужели я тебе рассказывала? Он ничего из себя не представлял. А теперь его увезли в желтой машине в клинику. Ему не подняться.
— Жалко. Такой… постоянный в своей привязанности…
— Ха! — Хели рассмеялась коротко и презрительно. — Развалина, и больше ничего! Ты думаешь, я переквалифицируюсь на сиделку? Не дождетесь! Что, у меня других не будет? Да хоть десяток!
— Другие? — Ханна умело направила беседу.
Внушительная грудь Хели взволновалась.
— Рудольф! Обхаживал меня с рождества. Только я поднимусь на улицу, он уже рядом. Как из земли вырастал. «Милая вы моя, — говорит, — сделайте любезность, возьмите меня с собой. Такая женщина, у вас должна быть уютная квартирка. Не могу я встречать Новый год в приюте! Вам не приходилось? Никакой радости, никто не напьется. В такой праздник! Раньше я всегда добавлял жене водку в глинтвейн. Посмотрели бы, как она потом скакала!»
— Какая наглость! — возмутилась Ханна.
— Вот именно. Я — и какой-то старик из богадельни! — Хели встряхнулась так, что закачался бюст. — Да никогда!
— И как же ты от него отделалась?
— Да так! В один прекрасный день, недели три назад, слышу шаги на лестнице. Походка не женская, говорю я себе. Поднимаюсь и встаю в дверях. Конечно, он собственной персоной. Мой Рудольф. Меня так и взорвало. Вы ошиблись, говорю, здесь женский туалет, мужской на вокзале. «Но, милая, — говорит он, — это же я, Рудольф, я только хочу…» — А я ему: не важно, что вы хотите, проваливайте, а то я позову полицию. Как бы вам крылышки не подпалили за оскорбление общественной морали… «Ради бога, — промямлил он, — не подумайте…» — и дунул наверх.
— Ну и бедовая же ты, — вполне искренне заметила Ханна.
Кто-то спускался по лестнице. Обе женщины насторожились, потом их плечи расслабились; стук каблучков почти разочаровал Ханну. Вошла женщина, еще молодая, изысканно одетая. Она по привычке сморщила нос. Хели не удостоила ее взглядом. Если тут и пахнет, то это неизбежно. За чистотой Хели следила, и совесть у нее была спокойней, чем у многих. Все-таки они сдвинули головы и перешли на шепот.
— А теперь Альберт, — прошипела Хели.
Ханна вздрогнула. Альбертом звали ее мужа. Тактичности Хели не занимать…
— Видный мужчина, — прошушукала Хели, — все как надо. И такой вальяжный.
— Ты встретила с ним Новый год?
— Что ты! Мы только позавчера познакомились.
— И его зовут Альберт?
— Я же тебе сказала.
В бачке зашумела вода, и Хели заговорила громче. Она щелкнула по тарелке, и та поехала к краю стола. — Он обратился ко мне.
Ханне изобразить бы удивление, но, во-первых, все истории Хели начинались с обращения мужчин, во-вторых, женщина вышла из кабины и стала неистово причесывать волосы перед зеркалом. И в-третьих, Хели теперь не отвяжется с Альбертом. Пусть сама и продолжает разговор.