— Вот видите, — отметил господин Зайферт, — все образовалось. Возраст все расставит по своим местам.
Он извлек карманные часы, уже около трех, скоро наплыв клиентов увеличится. Ханна поняла намек. Она поднялась и положила лотерейный билет с монетой на прилавок.
Господин Зайферт вернул монету.
— Это старый билет, — сказал он, виновато улыбнувшись.
Ханна оторопела, потом тоже улыбнулась.
— Старая я дура. Полезла со своими никчемными рассказами.
— Что вы, — ответил господин Зайферт, — поучительными рассказами. А билет я сохраню. Такие номера просто обязаны выиграть. Вы их проставите в следующий раз.
Он положил билет в пустой ящик стола и, подмигнув, поставил на него шкалик.
— До скорого.
Ханна направилась к двери.
— Простите за назойливость, — проговорила она.
Ей снова показалось, что перед ней ступеньки. Она подняла ногу выше, чем требовалось, и испугалась, натолкнувшись на дверь. Качнулась и вышла в преображенный мир.
Ни ветра, ни туч. Над крышами небо как из синьки. Испарения теплого воздуха клубились в узком каньоне улицы. На последней перекладине телевизионной антенны черный дрозд зачинал свою еще робкую песнь. Неужели это тот самый день, когда она утром отправилась в поездку? Или прошли недели? Она заторопилась — к цели, которую еще не определила. Может, надеялась приобрести в магазине по-детски наивную веру в жизнь? Но небрежно написанные объявления, официально извещавшие о закрытии ресторана на учет, универмага — на ремонт, все запертые двери быстро привели ее в чувство. Нет, все еще январь, все еще понедельник, все тот же неудачный день, и в сумке у нее ничего, кроме ненужных простынь и журнала. Лучше всего было бы вернуться следующим поездом домой. Ну, что ты колобродишь, спросила она себя, разве плохо тебе дома? Даже топить не требуется. И по телевизору выбирай любую из пяти программ. Могла бы почитать Сандре журнал с картинками. Но девочка такая послушная, посмотрит сначала на маму, а та обязательно найдет повод испортить удовольствие: «Ты уже прибралась? Как ты опять выглядишь? Умойся! Причешись! Бабушка не любит грязнуль!» И ребенок, заваленный лавиной обязанностей, засунет большой палец в рот и останется неподвижно сидеть среди игрушек. Хоть бы заболела, что ли, подумала Ханна, испугалась такой мысли и заторопилась еще больше. Все дальше от вокзала, к площади, ширина которой опять напомнила о бомбежках. Дома на двух соседних улицах за одну ночь превратились в руины! Тщательно отреставрированные здания на другой стороне площади только подчеркивали масштаб разрушений. Ханна ничего не знала о стилях разных эпох, но старое великолепие, подчиненное благотворной гармонии, наполняло ее радостным чувством. Как жаль, что руины не восстановили! Новостройки она удостоила только беглым взглядом. Летом она подолгу любовалась игрой водяных струй и детьми у фонтанов. Зимой же оставалось бороться с искушением присесть на одну из многочисленных скамеек, расставленных на площади. Она вспомнила последнее посещение врача. «Так и продолжайте, — сказал он. — Движение на свежем воздухе, умеренность в еде, больше сна. У вас хорошие сосуды, но бойтесь простуд». Что же все-таки с ее легкими? Она поделилась однажды своими опасениями с Хели. Та лечила напускной грубостью: «Была у доктора, вот и спросила бы». — «Мне только потом пришло в голову», — стала защищаться Ханна. «Брось ты, — посоветовала Хели, — как бы кондрашка не хватила». Только не это, — подумала сейчас Ханна и сделала то, чего делать не собиралась, — вошла в салон дорогих изделий.