«Только бы выбраться отсюда». Ханна почувствовала, что плывет против течения. Рабочий день в центральных учреждениях, видимо, закончился. У прилавков толпились женщины, которым такой магазин был по карману. Толчея не красила ни покупательниц, ни продавщиц: пот покрывал лица, под слоем краски выступали красные пятна. Не все пришли за покупками — менее состоятельные просто наслаждались атмосферой салона. Поток покупателей возрастал, Ханна все больше терялась в нем. Входная дверь непрерывно хлопала, серые будни врывались в солидную тишину. Ханна наконец попала в отливную волну, но и здесь ей наступали на пятки — она не выдерживала темпа.
Глубоко вздохнув, она остановилась перед витриной. Платье под стеклом устроило бы ее, без всякой досады подумала Ханна. Она с интересом наблюдала, как молодая мать усаживает девочку в коляску. Та все еще хныкала — не от боли, конечно, а из упрямства. По лицу видно. Женщина наклонилась к ребенку и утешала его. Она вытерла ему слезы, улыбнулась, пощекотала сжатые в кулачки ручки и снова улыбнулась — покойно, с нежной внимательностью, которая ничего не преувеличивала и ничего не подавляла. Ханна удивилась: раньше малышка заработала бы шлепок и про нее забыли бы — так в ее времена лечили детей от упрямства. И теперь на капризы Сандры Андреа отвечала громким и продолжительным смехом, считая это лучшей терапией. Ханна расскажет ей о молодой женщине.
Непроизвольно она тронулась по следам коляски; они вели от центральной площади в серые улицы старого района города. Сюда она прежде никогда не попадала. Время сгладило различия между высокими теснившимися домами: везде искрошенные лепнины, отвалившаяся штукатурка, куски лопнувших водосточных труб. Некоторые здания подлежали сносу; пыль толстым слоем лежала на оконных стеклах, размывая четкие очертания переплетов.
Молодая женщина подошла к подъезду. Рядом на мостовой стоял пепельно-черный фургон с эмблемой городского похоронного бюро. Два парня выскочили из него на тротуар; они помогли женщине перенести коляску через порог. Произведенное на них впечатление выразилось в пощелкивании пальцами. Потом они открыли заднюю дверцу автомобиля и вытащили носилки. Грубая оливково-зеленая ткань и петли легли на бордюр тротуара. Парни взялись за ручки. Обменялись шуточками, рассмеялись и исчезли в глубине дома. Ханна стояла недостаточно близко и не расслышала их слов. Она повернулась и пошла назад. Ей снова требовалась чашечка кофе. Она не смогла пересечь кольцо в том месте, где она проследовала за молодой женщиной. Вечернее движение на обеих полосах заметно возросло. Шум машин слился в сплошной гул. Ханна отыскала светофорный перекресток и торопливо пересекла полотно дороги под ненадежной, как ей казалось, защитой зеленого света. Тяжело дыша, она, как в убежище, нырнула в старый переулок, в котором последние газовые фонари города доживали свой век. Вряд ли за ними следили, потому что они горели даже днем. Здесь, в магазинчике, торговавшем аптекарскими и хозяйственными товарами, попадались иногда и отрывные календари. Только Ханне больше не хотелось за ними охотиться. Она нерешительно вступила под арку, заторопилась на свет, падавший косой полосой на асфальт, очутилась во дворе, на который выходили окна высоких домов, нашла из него лазейку и с бьющимся сердцем вынырнула на площадь. То, что проходной двор сократил окольный путь, порадовало ее.
Отсюда было рукой подать до кафе «Кот». На нее нахлынули запахи и звуки, от суматошного мельтешения зарябило в глазах. Она повесила пальто на крючок и оказалась в зале, вмещавшем больше людей, чем он мог вместить. Но ей повезло: возле нее освободился стол на четверых. Официантка отодвинулась, освобождая Ханне проход к одному из стульев у стены. Улыбнулась и повернулась так ловко, что загородила выход из коридора, где молодые люди в джинсах и куртках караулили места. Придется им поискать другой столик, раз уж так обязательно всем вместе сидеть. Как все-таки приятно, когда с тобой любезны! Но Ханна знала, что удачный час дольше нескольких минут не продлится. Она заказала кофе и торт, шварцвальдскую вишню, сливки и голландский сыр. Официантка улыбнулась, уже по-другому, и отошла. Ханна сидела как деревянная, с высоко поднятой головой: ругала себя за внезапный приступ прожорливости. Но ругайся не ругайся, ясно одно: она ощущала голод, волчий голод. Она повернула голову и взглянула на дымный туман, повисший над залом; с ним непрерывно соединялись новые облака, поднимавшиеся от столов. Табачный чад не мешал Ханне. Альберт много курил и посещал с ней, если вообще посещал, только те кафе, где разрешали курить. Стерильная чистота ресторанов для некурящих вызывала у Ханны чувство отчуждения…