Она сидела с чашкой кофе в руках, воспоминания одолевали ее. Отсутствующий взгляд скользил по мужским лицам. Такого, как Альберт, все равно не найти! Он был незаменим при всей своей аскетической сухости, которую не изменили ни болезнь, ни смерть. Но другой Альберт — тот, о котором рассказывала Хели, — мог здесь оказаться. Ханна рассматривала головы, угловатые и круглые черепа, серые, белые или с благородной проседью волосы, морщинистую или блестящую кожу. Иногда сверкал золотой зуб какого-нибудь говоруна. Один сидит прямо, как патриарх, презрительно морщится, глядя на суету, но стоит ему подняться, и он сломается, будто набалдашник трости. Другой, как актер, сопровождает речь элегантными движениями рукой по воздуху, но стоит ему взять стакан — и рука его дрожит, как у алкоголика. Третий производит впечатление мечтательного гурмана, а еда и общество ему уже давно опостылели; его загнала сюда привычка. Нет, Ханна не завидовала подруге. Лучше уж несгибаемой волей удержать себя в жизни, остаться женщиной! Не будет ухажеров — Хели их выдумает! Кто знает, существует ли вообще этот Альберт.
К столу подошла пара. Около сорока, — оценила Ханна их возраст. Он еще в форме, только брюшко уже обозначилось под кожаной курткой. Она стройная и породистая, в узких черных брюках. Они одновременно попросили извинения, уселись, поискали взглядом официантку. Женщина положила большую сумку на стул, стоявший между ними. Рассеянно покусывала нижнюю губу. Мужчина приподнял пепельницу и снова уронил ее. Ханна решила, что ей повезло. Она любила пары, отношения которых были настолько устоявшимися, что они могли уделить внимание и внешнему миру. Сделают заказ, подождут, пока официантка разгрузит поднос, потом взглянут друг на друга или дотронутся до руки. Потом поговорят о мелочах.
Заказывали оба одновременно. Официантка терпеливо слушала, но подмигнула Ханне. «Вот так весь день», — истолковала Ханна. Она кивнула и улыбнулась, наслаждаясь безмолвным взаимопониманием. Официантка ушла. Женщина что-то быстро и однотонно говорила. Ханна не могла выделить ее голос из гула зала. Ее быстрые предложения будто летели мимо мужчины в пространство. Тот снова уронил пепельницу на мраморную плиту и отчетливо произнес: «Оставь же!» Но женщина продолжала, говорить, она пожимала плечами, качала головой, двигала подбородком — все это с торопливой решительностью и, казалось, оправдываясь.
Ханна поджала губы. Как им показать, что у нее нет ни малейшего намерения прислушиваться к их разговору? Она поковыряла ложечкой торт и сделала большой глоток. Стала смотреть в зал, как будто кого-то разыскивает.
Но нельзя же вечно отводить взгляд в сторону, надо же когда-нибудь улыбнуться, дружелюбно и рассеянно, избавить от стеснения себя и других! К великому ее удивлению, столик оказался заваленным различными вещами. Женщина протянула руку над чашкой и подняла позолоченные каминные часы. Поток ее слов прервал хриплый голос мужчины:
— Пусть так… — произнес он, — тогда будильник.
— Как хочешь, — ответила удивительно отчетливо женщина. Ханна расслышала оттенок досады в ее голосе. Но какие согласные движения: женщина опустила часы в сумку, мужчина пододвинул к себе будильник.
— А пивные кружки? — спросил мужчина. — Они представляют для тебя какую-нибудь ценность?
— Разумеется, нет, — быстро ответила женщина, пожалуй, слишком быстро, потому что она сразу закусила губы.
— У тебя останутся фужеры, — сказал мужчина.
— Да, — прозвучала скороговорка женщины, — я их не захватила, потому что…
— Ну, хорошо, мы же взрослые люди… — сказал мужчина. Они помолчали, выпили кофе, посмотрели мимо Ханны на стенку. Очевидно, ему хотелось нарушить молчание, но первой начала она:
— Театральный бинокль… я подумала…
— Возьми, если полагаешь, что я его тогда подарил. Пусть будет у тебя.
— Мы же не будем делить подарки!
— Прекрасно, прекрасно. Но в таком случае… Мне хотелось бы оставить старый барометр.
— Я его принесла.
Женщина наклонилась над сумкой и достала прибор. В электрическом свете сверкнула латунная коробка, тепло заблестела коричневая древесина рамки.
— Тебе, наверное, жалко, — произнес мужчина, — он так гармонировал с трюмо.
— Не жалко, — сказала женщина, — я знаю, он тебе дорог… Мы… Я найду что-нибудь другое.
— Оставь фотоаппарат себе, — быстро сказал мужчина.