— Ах да, — сказал он, — вот это Крамбах. Из театра.
Человек приподнялся, смерил меня коротким безразличным взглядом и проговорил:
— Я в курсе.
Я был так ошарашен, что позабыл спросить его фамилию и должность. То и другое я выяснил уже после его ухода. Краутц перегнулся через стол и счел даже необходимым прикрыть рот рукою.
— Это был Клаушке. Бывший бургомистр Каупена. Член окружного комитета партии. Теперь работает на электростанции.
— Очень приятно, — сказал я.
Теперь настала пора удивиться Краутцу. Он опомнился и произнес примирительно:
— Да ведь его все знают. Вот в чем дело.
Я не решился искать в этом сообщении какой-то второй смысл. Оставив Краутца за столом, я вышел на свежий воздух. От склада бетонных деталей открывался широкий вид на будущий турбинный зал. В небо вонзилась стрела высоченного башенного крана. Из котлована поднимался огромный грузовик, мотор натужно ревел. Энергично стучали молотки на лесах. Звали на место действия бригадиров и инженеров. Монтажник пригонял тяжелую ферму на то самое место, которое ей определили авторы проекта и где ей предстоит пробыть ближайшие двести лет. Судя по всему, материя противилась. Другие монтажники, побросав свои рабочие места, размахивая руками, давали советы, обсуждали друг с другом похожие случаи из собственной практики и наконец, оставив продолжавшего хладнокровно работать товарища, уставились на нижний край фермы, чтобы не пропустить самый существенный момент.
Как хорошо я знал все это! Затраты и прибыли — несоизмеримы, и все же!.. Там происходило то, чего не достичь никакой инсценировкой: действительное преображение мира.
Меня могут спросить, почему это я с такими взглядами пошел работать именно в театр. В ответ я только лепетал бы что-то. Я мог бы сказать лишь о тех мгновениях, когда я верую в преображающую человека силу искусства, я подчеркиваю: верую, и эти мгновения очень нередки. Я еще находился под впечатлением той сцены с фейерверком, свидетелем которой я стал в столовой. При виде таких спектаклей можно испытать тоску по рабочему инструменту.
Я раздумывал, не заглянуть ли мне в расписание поездов. Где-нибудь в бесчисленных комнатах административного корпуса должно же висеть расписание поездов. Может, есть какой-нибудь удобный поезд во второй половине дня. Хиннерк Лоренц, конечно, встретит меня с недоверием, но ничего не сможет противопоставить моему приговору: там нечем поживиться, геноссе Лоренц.
Наконец я вспомнил, что кое-что еще должен Краутцу. Ведь даже за обед он заплатил. А я как-никак обещал ему ужин. Значит, уеду завтра, с самого утра.
Первого же водителя грузовика я спросил, где тут магазин.
10
В кое-как окрашенном помещении мигал холодный неоновый свет. У стены громоздились ящики с бутылками. За прилавком, за этой торговой рампой, стояли картонные коробки. Вместо двери вход в подсобку занавешивало — недостаточно плотно — какое-то прабабушкино покрывало. От пола все еще исходил запах клея. Где-то, похоже, горел провод. Но никто, казалось, не беспокоился, может, потому, что запах гари мешался с запахом гарцского сыра. А может, потому, что никто не собирался продавать здесь ничего, кроме пресловутого пуда соли?..
Позади меня кто-то спросил:
— Что дают?
Я был предпоследним в очереди и понятия не имел, должен ли я знать, что тут дают. Ведь за прилавком в синем халате стояла вчерашняя девушка. То самое чарующее создание со светлыми коленками, что на своем велосипеде въехало мне прямо в сердце, измученное самобичеванием. Сейчас я увидел ее вновь: волосы у нее были, конечно, светлые, но не волшебно-золотистые, как рисовалось мне. Точнее сказать, она была ближе к шатенке, только кончики волос, нимбом стоявших вокруг головы, светло засияли, когда она выпрямилась и показала покупателям свое лицо. В том, как она это сделала — сделала с легкой улыбкой, — не было ни заигрывания, ни заискивания. В этом ее движении сквозило просто удовольствие от того, что она просто стоит здесь, просто дышит. Я позабыл обо всем на свете. Она была единственным совершенством в этом бренном мире. Такая степень совершенства не отпугивает, напротив, она будит в людях желание быть к ней ближе, дотронуться до нее.
Но что значит «в людях»? Ведь не слепой же я, чтобы не видеть, как люди в очереди, в основном пожилые женщины и мужчины, стоически ждут момента, когда у них в руках наконец окажется пакет тепличных помидор или банка сардин, чтобы поскорее можно было положить их в сумку. Это только я, один только я видел девушку в чарующем свете моего восхищения, и кроме желания побыстрее очутиться у прилавка для меня ничего не существовало. Я наступил на ногу впереди стоящего и очнулся, только когда он злобно обругал меня с высоты своего роста. Это был юный бородатый великан, чьей единственной страстью, похоже, было наращивать свои габариты. Поэтому я не слишком перепугался.