И все-таки слово «очнулся» следует читать без всякого скепсиса. Каково человеку, столь благоговеющему перед слабым полом, вынырнуть из своего благоговения при виде этого гиганта? Однако его свирепое рычание меня почти не задело. Короче говоря, я втюрился, как шестнадцатилетний, я сам себя не помнил.
Сейчас, по прошествии времени, я, конечно, допускаю, что в тот момент был упущен последний шанс предотвратить катастрофу. Если бы тот великан был чуть более грозным! Может, тогда бы я действительно очнулся и не отказался бы от мысли уехать оттуда.
Но об отъезде уже не могло быть и речи. Чем ближе я подходил к этой Гундель, тем яснее становился мне мой план. Едва за занавеской раздался телефонный звонок, я уже принял решение. Я уже знал, что мне сделать, чтобы выделиться из ряда покупателей помидор, чтобы предстать перед ней Крамбахом, которого она уже ни с кем не спутает. С этой минуты я стал терпеливее. Да, я занялся тем, чего давно уже не делал, — я про себя репетировал сближение.
Наконец настал мой черед. Гундель одарила меня той же улыбкой, что и всех остальных. Я улыбнулся в ответ. Ведь я уже знал, как быстро все изменится! Когда она еще раз спросила, чего же я хочу, когда улыбка ее, казалось, вот-вот исчезнет, в этот миг наивного удивления я потянулся к ней через прилавок. Подчиняясь извечному закону, согласно которому к губам, готовым сообщить какой-то секрет, обязательно склоняется чье-то ухо, она склонилась ко мне.
— Мне ничего не нужно, — прошептал я, — ни сахару, ни соли. Мне нужно только позвонить.
Она высоко вскинула голову и тем самым выполнила еще один пункт программы. Но то, что случилось потом, было уже вне плана. Этот отстраняющий жест, вспыхнувшее пламенем лицо, этот невнятный лепет… В результате я понял только одно: она ни за какие блага мира не хочет пустить меня за занавеску, к телефону. Она даже заговорила об инструкции, и хотя это слово абсолютно не вязалось с нею, она его все-таки произнесла. А я был так глуп, что решил, будто она приняла мою игру и все эти ее кислые мины не более чем особые изыски, на которые она со своей стороны идет ради продолжения комедии. Мне следовало проявить себя мужчиной, который плюет на все правила, дабы достигнуть успеха.
И я сделал этот роковой шаг, прошел за прилавок и откинул занавеску.
То, что за этим последовало, случилось в мгновение ока и с той бессвязной одновременностью событий, которая так типична для состояния испуга. Последовательность этих событий очень трудно воссоздать словами. В углу между деревянной решеткой и стеной кто-то зашевелился. Чья-то рука схватилась за решетку, и тем самым этот человек выиграл время и место, чтобы разбежаться и выскочить через окно — это был почти идеальный прыжок согнувшись. И тут же снаружи донесся глухой звук падения, а в магазине зазвенели бутылки в ящиках.
Один человек молча, тяжело бежал по лабиринту между высоченными штабелями бетонных плит. Другой застыл на месте, успев только крикнуть:
— Понго!
Этим последним был я. Трудно поверить.
Испуг и стыд долго еще не давали мне сдвинуться с места. Так вот куда забился мальчуган! А я очертя голову ворвался в его укрытие и обратил его в бегство. Что толку оправдываться, если неведение влечет за собой такие последствия?
Дрожа от злости на собственную глупость, я наконец обернулся. Девушка задернула занавеску и подошла ко мне.
— Только не выдавайте меня! — в страшном смущении проговорила она.
— Но…
— Он боится идти домой. Но где-то ему ведь надо поесть.
— Ну конечно, я…
— Может, это неправильно, но ведь есть-то человеку надо.
— Да все правильно, все! Просто я вел себя как дурак! Забудьте об этом!
Девушка смотрела на меня с удивлением. Тогда я не понял значения этого взгляда. Я думал, она смущена моими самобичеваниями. Позднее мне суждено было узнать, что ее удивление вызвано было моей несообразительностью. В конце концов, всему, абсолютно всему, что было связано с Понго, невозможно дать верное объяснение.
Для объяснений между тем времени уже не оставалось. Покупатели начали возмущаться. Гундель указала мне на телефон: