И в самом деле: у Клаушке вырвался громкий, давно уже подавляемый вздох. Недо отхлебнул большой глоток пива. Краутц поднял голову. Йозеф переступил с ноги на ногу, а хозяин подставил кружки под булькающую струю воды. Мне удалось наконец оторваться от стойки. Я сел, укрывшись за широкой спиной Недо, в изнеможении вытер лоб и прислушался к доносившимся сквозь неплотно прикрытую кухонную дверь спокойным женским голосам. Там говорили о достоинствах нового сорта сыра. Слава богу, я вновь вернулся к жизни.
Одна лишь Китти готова была продолжать свою роль. Вероятно, только в этой единственной роли ее и слушали. Сейчас на нее уже никто не обращал внимания. Она молчала, сперва удивленно, а потом с явной горечью наблюдая за нашим преображением. Я даже смог бесстрашно глянуть ей в лицо, на котором в сети морщинок у глаз и в уголках рта залегли глубокие тени. Наконец она резко и решительно повернулась к стойке. Выпила остаток шнапса из моей рюмки с таким видом, словно готовилась к новой атаке. Но вдруг схватилась рукой за горло, ее качнуло, затем она твердо поставила рюмку на жестяную стойку и повернулась к двери, так что юбка взлетела. Переступая через порог, в темные сени, она вновь пошатнулась.
Недо разочарованно засопел. Йозеф аккуратно снял рюмку со стойки и, прежде чем опустить ее на поднос, посмотрел на свет. Она действительно была абсолютно пуста. Клаушке не желал больше сдерживаться ни единой секунды. Подойдя вплотную к хозяину, он потребовал:
— Не смей ее больше сюда пускать! Запрещаю, и баста!
— Она исправно платит.
— А что за разговоры она тут ведет?
Хозяин пожал плечами.
Мне показалось, что я разгадал смысл этого жеста. Это значило — да бог с ней, здесь все несут чепуху. Что ж нам тут к каждому слову придираться, когда за дверью еще и не то говорят?
Увы, я слишком поздно понял, что такого рода жесты с каждым днем, приближающим конец отпущенного срока, все чаще стали здесь заменять без обиняков высказанный протест. И это привело к самым странным недоразумениям, это привело к катастрофе. Клаушке мог предвидеть последствия. И, очень недовольный жестом хозяина, он заговорил уже без обиняков.
— Хорошо, — сказал он, — в таком случае будем считать, что у нас здесь собрание. Объявляю повестку дня. Первое: окончательный срок переселения оставшихся жителей хутора. Второе: меры по задержанию сына Густы в целях исполнения закона о всеобщем школьном образовании. Третье: разное. Посторонние не допускаются.
Это было вполне ясно. И столь же недвусмысленной была реакция за круглым столом. Старик Кречмар очень непочтительно кряхтел во время этой в приказном тоне произносимой речи. Он встал, высоко подняв голову, и не спеша, но достаточно демонстративно покинул залу.
У Клаушке при виде этой сцены вздулась жила на лбу.
— Ну что ж, иди! — крикнул он в сторону уже закрывшейся двери. — Иди! А от постановления все равно не уйдешь!
Почти неоспоримая истина, как в театре, ничего не скажешь. Но сейчас она показалась мне вполне уместной. В эту минуту я был готов признать усилия Клаушке справедливыми, я позабыл, что принадлежу к посторонним, которые не допускаются. Об этом мне напомнил Недо.
— Выпей! — сказал он. — Я угощаю, по одной — и смываемся.
— Ты можешь остаться, — проговорил Клаушке. А затем опять последовал жест, свидетельствующий о том, что решение, хоть и наскоро принятое, было все же хорошо продуманным, — он вздернул свой заросший подбородок.
Я действительно выпил, но остался сидеть. Я хотел все-таки это увидеть. И потом, я ведь еще ничего не ел. И вообще пока что это просто пивная, для всех.
Так же считала и Китти. Она вдруг опять возникла на пороге. Бледная, но с каким-то вяло-решительным выражением лица. Клаушке побагровел.
— Вон, — прохрипел он, — вон отсюда, я говорю! Здесь закрытое мероприятие!
Он затопал ногами и, вздернув подбородок, всей своей массой двинулся на Китти.
Она отступила на шаг. Затем увидела меня, ткнула в мою сторону пальцем и заорала:
— А этот? А чернявый? Ему можно присутствовать?
Но Клаушке уже нельзя было сбить с толку. Относительно меня он тоже принял решение.