Я думал о людях из деревни Каупен. Какое у них будет соотношение? Всплывший было довод я начисто отмел. Что значит в данном случае более высоко развитый организм? Кто там говорит о более высокой приспособляемости как о предпосылке для возникновения сознания, сущность которого способна справиться с переменами? То, что пришло в мир с человеком, создало сложнейший и очень уязвимый механизм, который, со своей стороны, нуждается в микрокосмосе со всеми его внутренними и внешними связями, если хочет остаться здоровым. Деревня Каупен тоже была таким единственным в своем роде, ничем не заменимым космосом. Впрочем, незаменимым не для всех. Может быть, даже не для многих. Хотя безмолвный отъезд, который мне описывал Краутц, говорит сам за себя. Но для Понго — незаменимым.
Опять всплыло это имя. А с ним и судьба мальчика, которая, как я теперь знаю, непосредственно касалась меня. Это был как бы указатель на пути к зерну моей пьесы.
Я должен был найти Понго. Он был порукой серьезности моей затеи.
Последний взгляд на деревню убедил меня в том, что там искать бессмысленно. Там слишком много мест, где можно спрятаться. И если я хочу иметь хотя бы один шанс встретиться с Понго, я должен отправиться к Гундель. Сейчас я не мог бы выдумать для себя ничего более приятного.
16
Солнце стояло высоко над трубами электростанции. Время близилось к полудню. Напомнил мне об этом и мой желудок, — я сегодня не завтракал. И я счел за благо сперва раздобыть талоны на обед. Вчера этим занимался Краутц. Мне казалось, что я вспомню, где их продают.
На дороге между бараками общежитий и администрации мне встретился Клаушке. Он как-то выжидательно взглянул на меня. Я кивнул ему и сам себе до ужаса понравился. Тот, у кого настоящая цель, не может тратить время на благотворительность.
У входа в столовую я сразу же получил гостевой талон. Ноги сами понесли меня к вчерашнему столику. Я бы очень удивился, если бы за ним не увидел Краутца. Ведь этот человек настоящий раб привычки. Так оно и вышло. Он сидел на том же стуле. Я развеселился, представив себе, как Краутц долго и терпеливо ждет с тарелкой супа в руках, пока бородатый и неуклюжий плотник соблаговолит очистить этот стул. Мое вчерашнее место было свободно. Я сделал все, как полагается в хорошем обществе, пожелал приятного аппетита и сел. Краутца мое появление ничуть не удивило. Облизав ложку, он равнодушно произнес:
— Пока я не забыл, ты должен зайти к Клаушке.
Мое замешательство было не слишком долгим. Я решительно взялся за еду и, прожевывая кусок, ответил:
— Ты мне нравишься, но шутки твои оставляют желать лучшего.
Теперь уже Краутц пришел в замешательство.
— Да нет, честно, — заверил меня он, — Клаушке подходил сюда, к столу, спрашивал о тебе.
— Но я его только что встретил.
Мы посмотрели друг на друга. Каждый думал о своем. И ели мы тоже думая каждый о своем. Наконец Краутц сообщил мне результаты своих раздумий, конечно же сводящихся к идее всеобщей гармонии:
— Я бы к нему пошел. Несмотря ни на что.
— А чего он от меня хочет?
— Почем я знаю? Я что, член районного комитета?
Конечно, это была ничего не значащая фраза. И все-таки она привела меня в ярость. Я отодвинул тарелку и вышел из столовой. Я твердо решил не откликаться ни на какие предложения, не связанные с пьесой. По пути к Гундель проходя мимо склада готовых деталей, я увидел опять ту странно широкую дверь, возле которой я поздоровался с Клаушке; и тут я вдруг решил дать выход своей все нарастающей ярости.