Клаушке умолк. Менее всего он был самонадеян, хотя и вполне способен на тактическую уловку. Он явно хотел убедиться, что его рассказы произвели на меня впечатление и что сейчас уже уместно примирительно понизить голос.
— Я тебе все это рассказываю не для того, чтобы хвастаться, вот, мол, я какой. Просто хочу сказать, очень это было непросто. Ох непросто! Иной раз думаешь, все, дальше дело не пойдет. А оно само по себе вдруг сдвинется с мертвой точки, когда ты уж поверил, что трудностей, да каких, не обобраться… А что касается Гундель, внучки этого старого упрямца Кречмара, так она одно только твердит: это безумие. Да так оно и есть, хотя в открытую я бы этого не сказал. Просто безумие. А что тут сделаешь. Уголь надо добывать, деревню все равно не сохранить. Где-то там, наверху, приняли решение, а мы тут, внизу, его выполняем. Такова жизнь. Теперь, когда все позади, об этом уже можно говорить. По мне, и писать можно. Но с правильной позиции! Люди, которых это коснулось, так сказать, перешли к повестке дня. И это единственно разумное, вот что я тебе скажу. Пойди к ним и убедись сам.
Он откинулся на спинку стула. Тень от его головы накрыла тень рудничной лампы. Я дал ему время стряхнуть со спичечной коробки пепел очередной сигареты. Прежде чем задать вопрос, я должен был подавить настоятельное желание положить ногу на ногу и скрестить руки на колене.
— Итак, — произнес я наконец, решив быть очень обходительным, — поговорим о правильной позиции. Значит, ты приглашаешь людей, я с ними беседую, а что они мне расскажут? Что было трудно, но они выстояли. Процесс, так сказать, завершен. Они все начинают сначала, верно?
Он кивнул как-то слишком поспешно.
— А я потом все это запишу. Как-нибудь состряпаю из этого пьесу. Приглашу тебя на премьеру и покажу тебе только людей, со сцены говорящих о том, что было трудно, но они выстояли и начали все сначала. А ты придешь на премьеру после семичасового заседания. И вот ты сидишь в зале, борешься с усталостью, но храбро смотришь спектакль, потому что в нем все увидено с правильной позиции. Потом, после второй картины, ты уже начинаешь зевать. Это я тебе гарантирую. И если ты еще будешь в состоянии хоть что-то думать, ты подумаешь: да, конечно, тут все увидено с правильных позиций, но это же не пьеса.
Я все же был недостаточно обходителен.
Клаушке вскочил, его тень закрыла собой полстены.
— Почему это?
— Я пока еще говорю о правильной позиции. У тебя же есть своя позиция. Я ничего не имею против, у меня тоже есть своя. И я обязан сделать пьесу, понимаешь, настоящую пьесу. А получиться она может, если ничего еще не решено. Если процесс еще в самом начале. Если вопрос еще только обсуждается. Пьесе нужен еще не разрешенный конфликт.
— Послушай, — подозрительно быстро проговорил он, — послушай! Ты можешь, конечно, положить меня на обе лопатки, я ничего не смыслю в искусстве, я не смотрю телевизор и бываю рад, если могу еще шлепнуть по заду свою жену, прежде чем рухну на кровать, но ты меня не собьешь. Ведь мы публично говорим только о вопросах, которые либо уже решены, либо вот-вот будут решены. Так-то, брат!
— Согласен, — сказал я, — давай не отвлекаться. Поговорим о хуторе. Есть какие-нибудь виды на скорое решение вопроса или?..