Я знал, чем припереть его к стенке, спасибо Краутцу! Клаушке и вправду начал нервно курить.
— Это чистейшей воды заблуждение, — сказал он, — хутор давно должен быть очищен, лучше бы уж всем сразу, понимаешь, тогда было бы легче…
— И для Понго лучше? — невозмутимо осведомился я. И этим я окончательно припер его к стенке. Он потушил сигарету о какую-то брошюру в глянцевой обложке и крикнул:
— Мальчишку сюда не впутывай. Им займутся соответствующие органы.
— Слушай, друг, — сфамильярничал я, — но это же грустно. Он и так уже влип. Ведь органы всегда приходят с опозданием.
Я полагал, что лучше уйти со сцены нельзя. И я ушел от Клаушке с приятным чувством, что сумел честно и без особой дерзости защитить права искусства. Выйдя на улицу, я, конечно, удивился, отчего это так быстро исчез противный вкус во рту. Вероятно, теперь я был наконец абсолютно трезв. По крайней мере, в биологическом смысле слова. От той трезвости, которая могла бы предохранить меня от будущей вины, я был очень и очень далек.
17
Гундель сразу увела меня из очереди в подсобку. Покупатели ворчали, но она задвинула занавеску. Глаза у нее были большие и почти круглые. И все-таки двойной свет мешал определить их цвет. Что-то между карими и зелеными.
— Он до сих пор не пришел, — сказала она. И по звуку ее голоса можно было понять то, что еще не вполне отражали ее глаза, — она была встревожена.
— Его будут искать, — сказал я.
Тщеславие всезнайки мешалось у меня с желанием как можно дольше наслаждаться этим лицом с большими глазами, в которых читался испуг, оттого что жизнь не соответствует детским сказкам.
— Дома он тоже не был.
— Его счастье, — как бы между прочим заметил я, — если он хитрый малый!..
— Но он вовсе не хитрый. И он проголодается… Не понимаю, почему он не приходит. Должен же он что-то есть.
— Это я беру на себя, — великодушно согласился я. — Ведь я его вчера спугнул.
— Надо с этим что-то делать! Не может же он все время где-то скитаться.
— Они его найдут.
— Нет! — воскликнула она. — Нельзя, чтобы они его нашли. Это добром не кончится.
Она была по-настоящему красивой, но в волнении забыла об этом. Так, сейчас она схватилась рукой за занавеску, движение это было неосознанным, и тело ее красиво напряглось. Чтобы не дать ей опомниться, я предложил:
— Давай сделаем так: мы ищем его. Ты и я. Пойдем, как только ты тут управишься.
Это «ты» вырвалось само собой. Она реагировала на него так, словно мы с ней с детства на «ты». То есть сразу перешла к делу:
— И где мы будем его искать?
— Этого я пока тоже не знаю. Но наше преимущество в том, что кое-что о нем нам с тобой известно. Тебе одно, мне другое. Надо сложить это вместе! Таким путем часто удавалось напасть на чей-то след!
Я с удовольствием наблюдал, как тревога в ее глазах сменяется чем-то вроде восхищения. Исходя из ситуации, оно могло относиться только к некоему Крамбаху, привычно озабоченному тем, чтобы борода как можно выгоднее удлиняла его простецкую физиономию. А может, наконец, я зря беспокоюсь?
Гундель выпустила из рук занавеску. Задумчиво потеребила средним пальцем нижнюю губу. В глазах ее отразилось неприкрытое удовлетворение этим нашим заговором.
— Хорошо, — прошептала она, — я сегодня закрою пораньше. Самое позднее без четверти три.
Она откинула занавеску, открывая вид на самый обыкновенный торговый зал. Раздраженная очередь успокаивалась по мере приближения к Гундель, поддаваясь ее обаянию. И только тот, кто заметил меня, еще продолжал злиться. Меня это ничуть не смущало. Заручившись таким обещанием, я готов был пройти сквозь любой строй.
18
Вот опять я шагаю в деревню. И сейчас самое время дать кое-какие разъяснения. У меня и в мыслях нет злоупотребить лучшими чувствами молодой девушки. Я лишен того честолюбия, которое жаждет успеха любой ценой, невзирая ни на что. Скорее я страдаю от недостатка честолюбия (удобный случай поговорить о комплексе неполноценности нашего поколения!). Все, что до двадцати пяти лет требовалось от человека — в детском саду, в школе, в армии, в институте, — это были упражнения, подготовка. Подготовка к жизни или, как иной раз это называется, «на случай опасности». Делаешь вид, как будто бы… Тебя приучают стремиться к высоким результатам, напоминая — в зависимости от педагога, мягко или жестко, — что все это должно быть оплачено. Пока это упражнения — их оплачивают трудящиеся, потом уже каждый платит за себя сам, правда при условии, что другие смогут упражняться еще дольше, а те, что хорошо упражнялись, увидят от жизни кое-что еще. Я слышу возражения: такова жизнь. Проклятие все возрастающей узкой специализации в современном индустриальном обществе пока можно нейтрализовать только с помощью высокого культурного уровня масс. Если вообще можно. Как у нас… И я тоже хотел бы, если угодно, без всяких придирок ставить под сомнение — спасибо Марксу! — то, что принято считать достижениями. И так далее.