К этому я могу только добавить: все возражения будут правильны, более того, меня даже не надо одергивать, ибо я сам себя одергиваю. Это обстоятельство тоже часть комплекса неполноценности. И оно все больше этот комплекс провоцирует. И тут уж ничего не поможет, если человек сам это сознает. Как говорится, то, что названо, почти изжито. Куда там. Мы волочим за собой по жизни этот комплекс. И только подстерегаем момент, чтобы освободиться от него благодаря истинно высокому достижению. Быть может, другие профессии дают возможность изживать этот комплекс постепенно. Но в моей профессии это сродни акту насилия. Одним махом можно стать тем, кем ты всегда хотел быть. Но зато и риск провала — о, все уравнивающая справедливость! — тут гораздо больше.
Ну и, наконец, последнее: я был одержимым. В те часы меня меньше всего занимали ни к чему не обязывающие бодрые картины почти туристической экскурсии в действительность, которыми я тешился в начале путешествия. Я хотел доказать это Лоренцу, который с трудом удерживался от покровительственного обращения «мой юный друг», доказать Краутцу, который не удостоил мою затею даже саркастического комментария, доказать Клаушке, который оспаривал у меня право на правильную позицию, и девушке по имени Гундель, чей восторг, оказалось, основывался на ожидании, что я способен не только на фамильярные выходки. Моя решимость мало-помалу переходила в активность. И, увидав с дороги охотничью вышку на опушке соснового леса, я не преминул на нее взобраться. Оттуда открывался широкий вид, справа — на пустырь, а слева — на поле зеленых кормов. Над краем лесопосадок высотой в человеческий рост я заметил несколько черных чердачных окон и прежде всего пустую, без всяких уже украшений колокольню. С этой стороны, горизонтально врезаясь в пустоту, она казалась странно бессмысленной.
Видит бог, я уже тогда пытался внедрить в свое подсознание те характерные детали, которыми хотел воспользоваться впоследствии. Так я догадался о причинах загадочного движения ветвей, то вверх, то вниз, только представив себе, что движение это подчинено некой системе. Кто-то пользовался деревьями заповедника как прикрытием, чтобы после долгого сидения в засаде молниеносными прыжками перебраться в другое место. Дальнейшее выяснялось со все возрастающей определенностью. Несомненно, приближался человек. Ни один зверь не может так методически демонстрировать свой страх.
Вы уже, верно, догадались, куда я клоню. И с презрением отвернулись. Не может же это быть правдой! Такой вот случай! Сидит Крамбах на вышке и ломает голову, как бы ему подобраться наконец к предмету всех его усилий, и вдруг — нате вам! — не успел он еще даже ухватиться за кончик какой-нибудь идеи, как мальчик уже появляется собственной персоной, да еще огромными скачками! Совсем как в плохом театре!
Я согласен и с этим. Ни о чем другом я в те минуты не думал. И я позабыл, что у жизни есть собственная теория вероятности! К тому же я не знал, что такая явная как будто бы случайность на самом деле была результатом цепи давно начавшихся и вполне закономерных событий. Понго в бегах! Тут ли, там ли, теперь или потом, но где же тут случайность? И кто посмеет назвать невероятным то, что предпринял беглец, когда именно в невероятности этого и был заложен его единственный шанс?
И вот опять: последние перед поляной верхушки сосенок остаются недвижными дольше, чем другие. Затем последовал прыжок на незащищенную территорию. Два, три огромных скачка к подножию вышки. Понго поставил одну ногу в большой сандалии на первую перекладину и еще раз оглянулся на все три стороны. При этом двигалась только его голова. Когда он уже собрался поставить другую ногу на вторую перекладину стремянки, я окликнул его.
А я еще недавно разглагольствовал о каких-то там достижениях! Где бы мне просто научиться взять верный тон или молча подождать, пока свершится неизбежное? Как часто по ночам, укоряя себя, я задавался этим вопросом. И в снах, в которых, как ни странно, все еще выглядит довольно уютно, я вижу свою руку, протянутую к Понго. И этой рукой я подтягиваю его к себе. Мы стоим над преследователями, по ту сторону страха. Нас двое, что, по логике человеческих отношений, значит больше, чем один плюс один.