Поскольку мать никак не реагирует, он, немного помолчав, бросает:
— А, делайте что хотите.
И, ни разу не взглянув на меня, удаляется из кухни. С силой захлопывает за собой дверь.
Мать наполняет термос какой-то темной жидкостью — наверно, чаем. Когда в горлышке булькает, она отрывается от этого занятия, чтобы спросить:
— Как ты собираешься туда добираться? Что ни говори — все-таки двадцать километров.
— Как, как, да на велосипеде, — отвечаю я таким тоном, как будто мне приходится объяснять, что человек в принципе — существо двуногое.
— Совсем один?
— Один, а что?
Это я говорю как можно небрежнее. Когда речь идет о вещах, касающихся меня одного, я могу говорить с матерью о чем угодно. Но о том, что мне очень хотелось бы поехать к прадеду в обществе некой Гундулы Фишер, не стану: эта тема кажется мне чересчур рискованной. И мать быстренько сама себя успокаивает.
— В самом деле, — говорит она, — ты ведь уже не раз бывал там. Правда, на машине. Не заблудишься. Передай дедушке самый теплый привет.
— А больше ничего? — допытываюсь я.
Мать перестает сновать между столом и холодильником. Очевидно, я задел тему, которую она не хочет со мной обсуждать.
— Чего же еще! — бросает она. И начинает нарезать хлеб. Делает она это почти машинально. И значит, имеет возможность снабдить меня всевозможными наставлениями.
— Только будь осторожен, слышишь? — предостерегает она. — Держись правой обочины. И прямиком к деду. Там опасно.
Я хватаю сумку и мигом за порог.
Остается еще одно препятствие — отец. Он ждал «трабанта» девять лет. И теперь его настроение целиком и полностью зависит от того, правильно ли отрегулирован карбюратор. Так и есть — выводя велик из подъезда, я натыкаюсь на отца: он стоит в струе выхлопных газов позади машины, рокочущей на малых оборотах, и напряженно вслушивается. Ну, ясно — сейчас сорвет на мне недовольство плохо работающим двигателем. Однако до этого не доходит. Над моей головой со стуком распахивается окно. И визгливый женский голос вопит:
— Какая наглость! И в субботу поспать не дают!
А мужской басовито добавляет:
— Загрязнение окружающей среды!
Скандалят скорее всего недавно въехавшие в наш дом супруги, про которых соседка говорит, что они вообще путают день с ночью. Как бы там ни было, но отец задет за живое. Он плюхает свой объемистый зад на сиденье и выключает двигатель. Окно захлопывается.
Воспользовавшись этим инцидентом, я выскальзываю на асфальтированную дорожку, обрамленную буйно разросшимися декоративными кустами. Велик катится по инерции — так сильно я оттолкнулся, вскакивая в седло. И, нажав на педали, я тоже почти не ощущаю сопротивления. Где-то за седьмым корпусом прячется утреннее солнце. Успею еще погреться вволю.
Для начала я подъезжаю к нашей самообслужке, хватаю три большие бутылки «колы» и становлюсь в очередь к кассе. Диву даешься, чего только люди не покупают. Тут тебе и молоко, и булочки, и маргарин. Нормальный человек не может питаться такой ерундой, тем более в дальней поездке. Из корзинки перед кассой беру себе две жвачки.
Тут меня кто-то дергает за рукав. Оглядываюсь — Дикси.
— Далеко собрался?
— Да.
— А куда?
— Ты не знаешь. В сорбскую деревню. Вуссина называется.
— Это далеко?
— Тридцать семь километров.
— Если подождешь, пока я накормлю брата, поедем вместе.
Ее корзинка уставлена баночками с детским питанием. От одного вида этой бурой кашеобразной массы меня уже тошнит.
— Нет, знаешь, — спешу я увернуться, — ничего не выйдет. Я должен поспеть туда точно к сроку. Дело важное, не терпит отлагательства.
— Вон оно что, — вздыхает Дикси. Это звучит как «жаль».
Мне трудно врать ей, но и правду сказать не легче.
Дикси — старшая из пяти детей в семье. У нее уже и грудь как у взрослой. Мой отец говорит: «Годика эдак через четыре она будет покупать детское питание уже на свои». Он вообще не очень-то высокого мнения об их семье. Диксин отец получил кредит от государства. День и ночь он вкалывал, строя себе дом, и карабкался по лесам, как шустрая рыжая обезьянка. Все хотел сделать своими руками. Даже чертеж изменил по собственному разумению. Кончилось дело тем, что деньги оказались истраченными, а домик недостроенным. Тем не менее семейка в него въехала. Диксин папаша перешел на другую работу. И теперь ради надбавок часто работает в своей котельной ночами. Мой отец называет его «обыватель». Сам он занимает какой-то пост в строительном тресте и в свое время — по природной своей доверчивости, как он говорит, — ходатайствовал о предоставлении им кредита. Теперь, когда мы с ним проходим мимо «долгостройки», он отворачивается и ворчит, что это позор для всего нашего микрорайона. А судьба, как нарочно, еще раз свела их обоих вместе. Независимо друг от друга оба родителя вызвались участвовать в обклейке нашего класса обоями. Мой отец — надеясь, что его начинание будет упомянуто в каком-либо отчете. А Диксин — полагая, что эта работа будет оплачена как сверхурочная. Он сразу взлетел на стремянку. Ему хотелось, чтобы и ладно, и не накладно. Поэтому, приклеив полосу обоев вверху, он схватил следующую, прежде чем мой отец успел расправить и прилепить все остальное: тот, наоборот, старался, чтобы было красиво. И смазанная клеем полоса свалилась ему на голову. Дикси, естественно, прыснула. Я быстренько увел ее в коридор. Однако мой отец сдержался. Стерев клей с волос, он сказал официальным тоном: