Я с размаху хлопаю дверью и бегу без оглядки вверх по косогору, таща велик на себе.
— Дед! — ору я еще издали. — А дед!
Дедушка живет в бывшем здании школы. Оно вместе с церковью, домом священника и старым кладбищем образует затененную высокими деревьями площадь. Я распахиваю дверь дома и еще раз зову деда. Ответа нет.
В комнатке с низким потолком и подслеповатыми окошками тикают часы с маятником. Как всегда, пахнет табачным дымом. Комнатные растения в горшках на подоконниках цветут пышным цветом. Значит, старик где-то здесь.
Я решаю немного передохнуть и плюхаюсь в кресло.
Откровенно говоря, бывал я здесь не часто. Разве что по праздникам. С тех пор как мы стали автовладельцами, отец не поднимался сюда и сидел в машине внизу, на деревенской площади. Проулок якобы узковат для «трабанта». Мать тоже немного робела перед дедом. Ест он мало и строго придерживается рекомендаций, почерпнутых из какой-то книги. Спать ложится рано и рано встает. Только курит вовсю. Зато на слова очень скуп. Глядя, как мать распаковывает гостинцы, он только попыхивает трубкой. А на лице появляется выражение докучливой насмешки. Дескать, ничем его не удивишь. «Не знаю уж, чем бы тебя порадовать», — обычно говорит мать в таких случаях. Привозит она, однако, всегда одно и то же: бутылку настойки, коробку сигар, которые дед потом все равно раздаривает (подарить просто пачку табаку отцу кажется неприличным!) и домашний пирог. На пасху — пирог с корицей, на троицу — ромовую бабу, во время ярмарки — фруктовый торт и на рождество — рулет с маком или изюмом.
Дед опирается локтем о стол. «Ну, чего ты все тащишь? — спрашивает он. — У меня есть все, что мне нужно». И насмешка в уголках его глаз относится не только к матери. Она относится к миру в целом.
На меня он лишь раз обратил внимание. Было это прошлым летом. Мать сразу по приезде отправилась на так называемое кладбище. Я с ней не пошел. И застал деда сидящим за столом в полном одиночестве и пускающим клубы дыма. Я пробормотал что-то насчет кладбища — мол, вообще не люблю туда ходить.
Он долго молча смотрел на меня. У меня было такое чувство, будто он только теперь осознал, что я существую. Наконец он поднялся, подтянул гирю на часах и дал мне знак следовать за ним. Тощий и длинный, с трудом сгибаясь, но почти совсем не сутулясь, он прямиком направился к лестнице на чердак.
Там, под крышей, стояла жара. В слабом свете, падающем из чердачного окошка, я мало-помалу начал различать заляпанные чернилами парты со скошенными крышками и скамьи с откидными сиденьями, линейки, географические карты Германии в границах кайзеровской империи, заспиртованных змей, чучела птиц. И книги. Множество книг. В том числе и так называемые амбарные. Черные жесткие переплеты захватаны, приклеенные этикетки заляпаны чернилами и надписаны остроконечными готическими буквами — мне и не прочитать.
— Все это, — сказал дед, — я завещаю тебе. Когда меня не станет, возьми это себе. Но возьми обязательно.
Я с трудом проглотил отвратительный ком, застрявший в горле. Никогда еще при мне никто не говорил о своей смерти с таким безразличием. Но кивнуть я все же кивнул. А потом подумал: на что мне вся эта рухлядь? И вскоре напрочь об этом забыл.
А нынче опять вспомнил. Несколько амбарных книг лежат передо мной на столе. Открываю первую попавшуюся. И читаю имена, давно канувшие в прошлое: Минна Клаушке, Готлиб Ханске, Вильгельм Пегаза. Они написаны слева аккуратной колонкой друг под другом. Между ними и цифрами справа остается большое пространство пожелтевшей бумаги. Я провожу пальцем по цифрам снизу вверх и на самом верху вижу надпись, которая все объясняет: количество ударов палкой.
И я мысленно вижу все, стоящее за этими записями. Кто-то ложится ничком на скамью; его бьют. Затем кто-то другой молча макает перо в чернильницу и заносит в книгу точное число ударов, тщательно выводя каждую цифру со всеми завитками. Теперь я понимаю, что в тот раз пот лил с меня ручьями не только из-за жары. И хотя кто-то может счесть это плодом моего воспаленного воображения, я твердо уверен, что эта рухлядь на чердаке все еще распространяет острый запах страха и несет в себе бациллы былой униженности. Обязательно все это сожгу!
Правда, не раньше, чем дед…