Мне не приходится додумать эту неприятную мысль до конца. Снаружи доносится звон и дребезг разбитого стекла. Я вскакиваю и бегу к церкви. Посреди площади стоит парнишка лет семи. Он роется в карманах куртки, доверху набитых камнями, выбирая подходящий по размеру. Его большие глаза, немного навыкате, мечтательно прищуриваются, парнишка размахивается и — дзынь! Камень летит внутрь церкви. Несколько осколков стекла осыпаются по стене.
— Эй, — говорю я. — Ты что, не в себе?
А мальчишка, оказывается, давно уже меня заметил. И даже не думает изменить позу. Опять выискивает в кармане подходящий камень, взвешивает его на ладони, опять мечтательно щурится в предвкушении удовольствия и — дзынь! Очередное стекло разбито вдребезги.
— Парень, — говорю я. — Тебе что — делать нечего?
Я выбрал не тот тон. Я вообще не умею обращаться с детьми; вот бы Дикси сюда. А мне не остается ничего другого, как прибегнуть к силе. Мальчишка успел уже спокойненько раскокать третье стекло. Я не выдерживаю и бросаюсь к нему. Он не трогается с места, только открывает рот и зовет:
— Папа!
Из-за кладбищенской ограды тут же выныривает лохматая голова.
— Ну, чего тебе?
Некоторое время борюсь со своей обычной робостью, которая всегда нападает на меня перед взрослыми. Наконец я выпаливаю как можно напористее:
— Ваш? Я бы на вашем месте выдал мальцу пару ласковых.
Тот боковым прыжком лихо перемахивает через стену. Лет ему примерно столько же, сколько отцу, но он гораздо ниже и крепче в кости. А уж руки — что левая, что правая — как лопаты. Вид у него, однако, отнюдь не злобный.
— Парень, — говорит он. — Ты чего в бутылку-то лезешь? Так и так все порушат к чертям. Все подряд.
Это я и сам знаю. Но одно дело — о чем-нибудь знать, другое — стоять и смотреть, как на твоих глазах бьют стекла: раз — и готово.
— Как-никак это церковь.
— Все равно снесут скрепером, — спокойно возражает мужик. — Все снесут! Уголь все съест. Уголь, мой милый, всемогущ. Он — наш хлеб насущный. И лежит себе под этой церковью на сто метров в глубину. Нужно его достать. Причем любой ценой, чуешь?
— Ясное дело! — отвечаю я. Но звучит это как «и все-таки».
Мужик подсаживает мальчонку на стену, сам вспрыгивает туда же и делает мне знак последовать его примеру.
Я не решаюсь отказаться — уж очень по-свойски он держится. Когда я оказываюсь рядом с ним на стене, он хватает меня левой рукой за плечо, а правой указывает вниз, на деревню.
— Все! Все снесут. Камня на камне не оставят. Через два-три года на этом месте будет огромная серая яма. Такая, что с одного края другого не видать. А через десять лет — одни отвалы. Зато через двадцать тут будут гулять под хилыми тополями и знать ничего об этом не будут. А ты поднимаешь крик из-за каких-то там стекол. Кстати: даже если их вынуть целыми, ни на что путное не сгодятся. Размеры не те.
Только теперь до меня доходит, что ведь я тоже видел все эти признаки общего разорения. И развороченную улицу, и развевающуюся в окне занавеску, и болтающуюся на ржавых петлях дверь, и мертвую тишину, не нарушаемую ни куриным кудахтаньем, ни собачьим лаем, ни рычанием тракторов, — тишину, в которой так зловеще звучали жалобные вопли запертой кошки. Видел я и другие признаки гибели — поваленные заборы, оголенные стропила амбара. Но только теперь я вижу все это по-настоящему. Вижу всю безотрадность деревни, покинутой обитателями.
Занятый этими мыслями, я не улавливаю новых ноток в голосе незнакомца. Говорит он по-прежнему довольно тихо. Но в вопросе, который он мне задает, сквозит какой-то интерес.
— Нет ли у тебя двух-трех лишних минут?
Вообще-то я собирался искать деда. Но под тягостным впечатлением увиденного говорю:
— Найдутся.
Мужик сразу начинает суетиться. Он спрыгивает со стены, помогает спрыгнуть мальчишке и мне, быстро облизывает кончики пальцев и во весь дух пускается вниз по дорожке, виляющей между пышными кустами живых изгородей. При этом на ходу несколько раз оборачивается ко мне:
— Ты не здешний?
— Не, к деду приехал.
— Вон оно что.
— Да.
Он выталкивает мальчишку на середину дорожки.
— Он что, все еще здесь?
— Кто?
— Ну, дед твой. Ведь все уехали.
— А дед не уехал! — заявляю я твердо.
Теперь мужик говорит, уже не оборачиваясь:
— Вчера последние убрались. Своими глазами видел. Этот месяц частенько сюда наведывался. Может, что пригодится, сам понимаешь. У этих, что вчера выехали, детей куча. Так что для них долго квартиру подбирали. А остальные давно смотали удочки. Еще две недели назад. Как будто им приспичило. Хотя, конечно, их тоже понять можно. Здесь они жили в жалкой дыре, а там, в городе, пожалуйста тебе — и центральное отопление, и ванная. Вот только стариков жалко! Им отвыкать трудно. Люди говорят, один в сарае повесился.