— Ждите!
Потом делает знак второму сесть в машину. Они дружно принимаются крутить ручки, поднимая боковые стекла, беседуют, сосредоточенно глядя прямо перед собой, причем младший еще и жестикулирует. Мне удается разобрать в репликах старшего только два слова: «кантор» и сразу за ним «интернат для престарелых». И мне показалось, что, произнося их, он слегка покачал головой.
Наконец задняя дверца распахивается.
— Садись!
Я мигом вскакиваю в машину, словно только и ждал приглашения. В тот же миг резкий рывок с места вжимает меня в спинку сиденья.
На самом-то деле мне всегда хотелось хоть разок поездить в полицейской машине. Правда, сейчас я слишком возбужден, чтобы обращать внимание на разные мелочи. А паренек в форме жмет как бешеный прямо поперек затвердевших следов гусеничного трактора. Меня мотает от одной дверцы к другой. В конце концов упираюсь руками сразу в обе и таким манером удерживаюсь в вертикальном положении.
— Теперь налево! А вон там направо! И прямо по косогору.
Во дворе старой школы верно и преданно ждет меня мой велик. Я рванулся было к нему, чтобы привести им обоим дальнейшие доказательства истинности своих слов. Однако старший подталкивает меня к дому.
В комнате ничего не изменилось. Книги по-прежнему лежат на столе. Горшки с цветами стоят на окне, как и стояли. Только маятник у часов висит неподвижно. И я говорю:
— Его все еще нет.
Теперь я смотрю на комнату совсем другими глазами. Нужно знать того, кто здесь живет. Только тогда она покажется жилой.
— И здесь живет твой дед?
После его вопроса комната кажется уж совсем заброшенной.
Если я теперь начну что-то мямлить и объяснять, они мне ни за что не поверят! Поэтому я решительно подхожу к шкафу, поднимаюсь на цыпочки и вытаскиваю из-за консоли ключ. Потом открываю стеклянную дверцу часов и осторожно завожу механизм. Десять оборотов. Когда я легким толчком привожу в движение маятник, младший полицейский облегченно вздыхает.
— Где он может быть, твой пра… твой дед?
— Понятия не имею, — говорю я, засовывая ключ на место.
Старший берет со стола книгу учета наказаний, рассеянно листает ее и с шумом захлопывает.
— В любом случае, — говорит он, — как только найдешь старика, оба немедленно должны покинуть деревню.
У меня непроизвольно вырывается услужливое:
— Ясно!
Да только — зачем? Ведь он все равно не верит ни одному моему слову. Еще не переступив через порог, он оборачивается.
— А мы будем держать тебя в поле зрения!
И я киваю, как будто он ждет от меня подтверждения своей правоты.
Младший некоторое время молча глядит на меня. Сперва у него такое выражение, как будто он хочет сказать: не обижайся, парень, но порядок есть порядок. Однако что-то в моем лице, видимо, его отталкивает. Он вскидывает руку к фуражке и принимает официальный вид.
— Мы ищем мужчину лет сорока с небольшим. Волосы темно-русые. Усы тоже. Рост примерно сто семьдесят.
— Вооружен?
Полицейский удивлен.
— Как тебе в голову пришло?
— Да так просто подумал.
— Если не будешь вставать ему поперек дороги, он ничего тебе не сделает. Одними женщинами интересуется, понял?
— Ясное дело, — отвечаю я.
И он тоже уходит, а я остаюсь один на один со своим стыдом. Все-таки в туннеле я имел дело с толщей камня над головой. С тоннами бесчувственного камня. Тут у кого хочешь душа в пятки уйдет. Если рассказать Луцу, он обязательно скажет: «Ну и положеньице, с ума сойти. Я бы тоже сдрейфил!» Но о том, что у меня после встречи с двумя мужиками в форме дрожат коленки, придется умолчать.
На меня вдруг нападает нестерпимая жажда. Бутылки «колы» лежат в сумке на багажнике велика. Но я не в силах выйти во двор. Ноги как ватные, не держат. И я прижимаюсь спиной к стене и мешком оседаю на пол. Затылком чувствую, что обдираю штукатурку. И я мотаю головой из стороны в сторону, как делал в детстве, когда меня пугали букой.
На коньке церковной крыши сидит дрозд-самец. Если правда, что пишут ученые о птицах, он поет для того, чтобы застолбить свой участок. Теперь все самочки здесь — его. Сам он не понимает, что делает. И имеет право на отсрочку. Я не хочу быть похожим на эту птицу. Эта мысль помогает мне подняться.