Теперь, когда полиция все равно обо мне знает, я могу передвигаться открыто, так сказать, на виду у общественности. Общественность состоит из вороны, с любопытством разглядывающей меня, сидя на голой ветке дерева. Кроме того, с треснувшей пополам афиши на стене какого-то дома глядит на меня одним глазом известная киноактриса — второй глаз у нее оторван. Стоит ли причислять сюда и солнце? Оно сейчас стоит высоко над деревней между востоком и югом; но поскольку солнце освещает полпланеты, вряд ли оно вообще что-либо видит.
Я намеренно иду как можно медленнее, прикидывая, где бы мог быть дед. Старики имеют обычай прощаться с тем местом, которое покидают. Даже вещам и предметам говорят «до свидания». И теням тех, кто прожил с ними жизнь. Когда-то давно кладбище было рядом с церковью. Там и нынче еще попадаются в высокой траве отдельные облупившиеся надгробия. У кого хватит терпения и догадливости, сможет разобрать готические буквы на их плоских гранях. Буквы поведают об упокоившихся вечным сном благочестивых господах. Умершие позже простые люди захоронены на новом кладбище. Я один раз побывал там с матерью. Оно расположено недалеко от деревни, прямо на пустоши. Наши семейные могилы сразу у ограды, там еще высокие туи растут. Мать подвела меня к небольшому надгробию из клинкерного кирпича. Сложено очень аккуратно. Кверху сужается уступами, и каждый уступ облицован блестящей металлической пластинкой. Посередине вмурована черная отшлифованная до блеска плита, из нижнего левого угла которой золотая пальмовая ветвь плавной дугой огибает надпись и кончается в правом верхнем углу. Имена прабабушки и прадедушки. И обязательно даты. Дата смерти у прадедушки отсутствовала, и я, хоть и не сразу, сообразил, почему. Ведь мой прадед еще жив. Просто он заранее сам обо всем позаботился.
Тогда эта предусмотрительность меня покоробила. И я перевел взгляд на детскую могилку. Холмик был насыпан совсем недавно. Его почти не видно под множеством венков из свежей зелени. Траурная белизна бумажных цветов заставила меня вздрогнуть.
Видимо, я все-таки что-то напутал. Никак не найду кладбища. Правда, по дороге к нему многое изменилось. Но общее направление вроде бы взято правильно. Почему же не видно высоких туй? Может, их выкорчевали? Но тогда сквозь кусты должен быть виден хотя бы плоский фронтон покойницкой. Я карабкаюсь на сужающийся кверху штабель серых бревнышек, уложенных вдоль бывшей дороги. Тогда была зима. А теперь все заросло. Стена зелени закрывает обзор.
Взобравшись наверх, я выпрямляюсь. Мой подбородок оказывается как раз над верхним краем кирпичной ограды. Перед моими глазами открывается замкнутый со всех сторон двор, окруженный жилым домом, хлевом, амбаром и каменной оградой. Собственно говоря, я ведь разыскиваю кладбище. Но передо мной открывается такая странная картина, что я стою, как приклеенный, и глаз не могу оторвать. У жилого дома почти вся черепица с крыши отвалилась. Кроме того, неведомая сила выдавила изнутри скошенный потолок мансарды. Куски штукатурки толстым слоем покрывают мощеный двор. Внутренность мансарды просматривается насквозь, как в кукольном домике. На стене висят картинки. Перед окошком раздуваются на ветру занавески. Стол со стульями. Старый шкаф, выкрашенный в белый цвет. У окна стоит вполоборота ко мне женщина. В середине комнаты мужчина с трудом ворочает тахту. Отвалив от стены, он смахивает с нее пыль и опять придвигает к стене. Потом оборачивается к женщине и, протянув к ней руку, спрашивает:
— Ну так как?
Женщина не реагирует на приглашение. Стоит, как-то странно вывернув внутрь колени и неотрывно глядя в окно, как будто видит там что-то очень интересное.
— Худо-бедно сойдет! — настаивает мужчина.
Он подходит к женщине и обхватывает ее, просунув руки у нее под мышками. Женщина отпихивает его, передернув плечами.
— Теперь что не так?
Мужчина воздевает руки и растерянно хлопает себя по ляжкам. Мне кажется, он немного переигрывает. Волосы у него темно-русые, взгляд мрачный, пронзительный, а усы придают его лицу диковатую решительность. Но решение принимает не он, а женщина. Она пересекает комнату, направляясь к двери. Мужчина перехватывает ее на полпути. И тянет к себе на тахту. Она не противится, но сидит, выгнув спину. И вся напряжена, как пружина.
Я вспоминаю, что сказал мне полицейский. И волей-неволей вынужден признать, что тут, видать, происходит не детская игра. И что мне надо бы как-то вмешаться. А не просто стоять и глазеть! Я явно что-то не то делаю.