Я беру себя в руки и делаю то, чего обычно избегаю, пока мать не бросит на меня один из своих многозначительных взглядов: счищаю с себя пыль и грязь. Потом, пошатываясь, подхожу к забору. Пинаю его ногой. Он рушится, не оказывая ни малейшего сопротивления, будто только и ждал этого пинка. Я шагаю по дороге и пытаюсь вспомнить все, что видел. Ничего не получается. Так бывает утром — проснешься, и не можешь вспомнить, что видел во сне. От злости бьешь себя по лбу. Дурья башка! То, что запомнил, останется при тебе. Все остальное — как в воду кануло.
Без всякого предупреждения земля вдруг уходит у меня из-под ног. Я едва успеваю остановиться на самом краю огромного карьера. Трава здесь растет так буйно и пышно, словно старается возместить земле ущерб, нанесенный чудовищной рваной раной. Я стою в окружении разлапистых листьев с кисловатым запахом, размерами превосходящих переспелый ревень. И не могу оторваться от зрелища, открывающегося внизу, на дне карьера. Увязая в грязи, ползают машины, издали похожие на муравьев. У бурой полосы с неровными краями под транспортно-отвальным мостом движется ленточный транспортер с углем — движется рывками, как на плохо отрегулированной модели. От самого горизонта над пространством, сплошь покрытым серо-голубыми конусами терриконов, тянутся стальные конструкции ленточного отвалообразователя. У Луца есть кассета, на которой музыкальными средствами изображается появление человека на планете другой солнечной системы. Никогда бы не подумал, что мне врежутся в память пассажи этой странной музыки. Но вот я ее слышу: то резкий свист, то даже визг и скрежет. А может, эти звуки и вовсе доносятся от экскаваторов? От ковшовой цепи или от ленточных транспортеров? Во всяком случае, одно с другим вполне вяжется.
Ноги с трудом выдираются из травы. И я невольно начинаю искать какую-нибудь тропку. Но вдруг ощущаю под подошвами асфальт. Ну да, здесь же было шоссе, которое вело… Вот именно — куда оно вело? Теперь шоссе обрывается на краю карьера и ведет в пустоту.
Заляпанный грязью вездеход с воем выскакивает из деревни. И тормозит у самого обрыва. С водительского сиденья на землю соскакивает приземистый дядя. На нем защитный шлем, штормовка и резиновые сапоги. Он напоминает мне бригадира наших шефов. У того тоже все в руках горит. Едва выскочив, дядя дергает за пусковой шнур мотопилы. Только она начинает тарахтеть, он знаком подзывает меня к столбу с названием деревни.
— Подержи-ка.
Я обхватываю руками столб. Из разреза фонтаном вылетают опилки, выхлопная труба вездехода выплевывает клубы синего дыма. Все это длится считанные секунды. И вот столб уже лежит на моем плече. Под его тяжестью я поневоле отшатываюсь немного назад. А дядя уже наклонился над двигателем и прислушивается. Что-то там не так. Мне это дело не нравится — обо мне он вроде напрочь забыл: стою как бы сам по себе, держу спиленный столб, а значит, и отвечать тоже мне.
— Кто вам, собственно, разрешил? — Я не спрашиваю, я ору.
Дядя поднимает голову. Но не из-за меня. Теперь я вижу, что он все же не похож на нашего бригадира. Того от любого вопроса, даже самого невинного, в пот бросает. А этому хоть бы хны. Он спокойно выключает мотор и кидает пилу на правое сиденье. А потом, вместо того чтобы взять у меня наконец столб с табличкой, подходит к краю обрыва и ключом от машины указывает куда-то в середину гигантской ямы.
— А это? — спрашивает. — Это кто нам разрешил?
Он сказал «нам»? Я-то здесь при чем? И я отвечаю:
— Уголь. Он все может.
— Поди ж ты: уголь может все.
Никак я не пойму, что он за человек. Как ни в чем не бывало садится себе на подножку вездехода и вытряхивает из пачки две сигареты.
— Тебе годков-то сколько?
— Пятнадцать.
На масленицу, когда у нас в школе был вечер, бригадир шефов протянул мне пачку — кури, мол. Просто по рассеянности. А может, потому, что никого из своих рядом не было. Фройляйн Броде всегда так волнуется, когда к нам в гости приходит класс-гегемон, что даже ничего не заметила, и я не моргнув глазом спокойненько взял одну. Меня, правда, сразу же замутило, но это уж никого не касается.
Дядя запихивает одну сигарету обратно.
— В восьмом небось? — спрашивает он. И пускает колечками дым.
— В девятом.
— Поди ж ты! И как успехи?
— Серединка на половинку.
— А если застопорит?