На обратном пути я натыкаюсь на странный пустырь. Такое впечатление, будто какой-то великан огромной пятерней поскреб по земле. Между его пальцами проскользнули и уцелели отдельные кусты, целые заросли кустарника, полоски зеленой травы, отделенные друг от друга бороздами с мертвым желтым песком. Я с трудом пробираюсь под нависающими ветками по краю травянистой полосы. И вдруг одновременно слышу чей-то голос и вижу какой-то камень. Голос доносится из-за кустарника. А камень торчит прямо у меня под ногами. Камень гладкий и ровный, его угол, торчащий из земли, даже полированный. Это могильная плита. И голос тоже замогильный.
Старая женщина стоит на коленях в песчаной борозде. Руки ее ощупывают почву, переворачивают кусочки корней, откладывают в сторону камешки, осторожно приминают влажную землю. Производя все эти явно бессмысленные действия, она сама с собой говорит. Точнее, бормочет какие-то заклинания. А может, просто молится. Взгляд ее блуждает где-то вдали.
Только в эту минуту я понимаю, где нахожусь. Это — кладбище. Но от могил здесь осталось одно-единственное надгробие. И еще эта женщина.
В прошлом году у нас в классе появилась новенькая. Звали ее Зильке. Направили ее к нам незадолго до летних каникул. На отдых она поехала с родителями в Румынию. В горах машина перевернулась. Отец отделался несколькими переломами, мать — контузией. А Зильке сидела впереди и, как говорят, не пристегнулась. Она разбилась насмерть.
Фройляйн Броде срочно собрала нас всех. Мы стояли у могилы. Дикси плакала, фройляйн Броде зорко следила, чтобы кто-нибудь не смылся раньше времени. Когда пастор начал произносить речь, кое-кто из девчонок захихикал. Я не знал — злиться на них или постараться успокоить. В конце концов решил: ведь мы с Зильке даже не были знакомы по-настоящему. Этого мнения придерживался, очевидно, и заместитель нашего директора. Он сказал очень кратко о том, что имело отношение к Зильке. И немного длиннее — о том, что касалось нас, живых. После речи он подошел к фройляйн Броде, обвел нас всех взглядом и прошептал ей на ухо: «Выдающееся достижение. Почти весь класс налицо».
Вечером, после похорон, Луц Хеммо впервые принес на площадку с контейнерами японский кассетник. Дикси вмиг забыла, что несколько часов назад заливалась слезами.
— С ума сойти! Откуда он у тебя?
— Отец подарил, — ответил Луц.
— Просто так?
— Просто так.
Это не умещалось у меня в голове. Такие дорогие вещи не дарят без всякого повода. Мне в тот вечер хотелось еще немного поговорить с ребятами о гибели Зильке. Просто чтобы легче заснуть. Но Луц передвинул рычажок на максимальную громкость, чтобы показать, на что эта штука способна. Так что мои сомнения — можно ли так просто относиться к жизни и смерти — остались при мне. И женщина, которую я увидел у могилы, напомнила мне обо всем этом. Я вновь слышу хор, который пел на похоронах Зильке. Одни пожилые дамы из церковной общины. Звуки, которые они издавали, неизменно были то выше, то ниже, чем надо. Они безбожно фальшивили, и все же их пение было проникнуто подлинным чувством. Такое сочетание кого хочешь доконает.
Вдруг старушка оборачивается ко мне. Может, ветка хрустнула у меня под ногой? Или просто почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной? Она неожиданно быстро встает, стряхивает с юбки песок и говорит обиженным тоном:
— Где мои грабли? Все перевернули вверх дном. И грабли землей засыпали. А где мне новые-то взять?
— Какие еще грабли? — спрашиваю я. Я так ошарашен, что ничего более умного в голову не приходит.
— Какие еще грабли! — передразнивает меня женщина. Но потом тон ее меняется: — Те самые, которыми я все эти годы могилку прибирала. И всегда, бывало, положу ее за надгробье, ни разу никто не позарился. Но эти, с экскаваторами, все как есть землей забросали.
И глядит на меня злобно, как будто я и есть экскаваторщик. Потом поворачивается и молча уходит прочь. Идет она прямо, никуда не сворачивая, меряя землю длинными, обвеваемыми юбкой ногами. Мрачная, свирепая старуха. Я-то думал, она оплакивает могилу мужа, дочери или еще кого-то там. А ей, оказывается, грабли жалко.
И я медленно бреду за ней в деревню.
Но ведет она себя как-то странно. Дойдя до первых строений, вдруг останавливается. А оглянувшись на меня, пускается бегом. Потом сворачивает за ближайший угол, как будто хочет побыстрее исчезнуть из моего поля зрения. Я ускоряю шаг. И в последний момент замечаю, что костистая старуха шмыгнула за старый амбар. Забыла она, что ли, здесь ведь теперь все двери нараспашку, так что с улицы через сени легко просматриваются дворы и сады. Стою, притаившись, и жду, когда она вынырнет из-за стены. Она опять оглядывается. И опять прибавляет шагу. Ясно, как день, хочет от меня удрать. Ну, это мы еще поглядим!