Ну нет, шалишь, думаю я про себя, я в эти игры не играю! У меня сегодня выходной, суббота, и я приехал к деду. А тут, я гляжу, все немного с приветом и все норовят втянуть меня в свои дела. Похоже, только я один знаю, что у усача уже давно другая подружка.
Словно стараясь оградить себя от того, чего все равно не миновать, я выставляю вперед ладони. Однако девица смотрит не на меня, а сквозь меня. Мысленно она там, на своей прощальной дискотеке.
— Да, явился и сразу увел меня с пульта. Танцевал со мной. Сто раз. Поцеловал и… и сказал: «Я вернусь. И приду сюда. Так что жди!» И исчез. Как сквозь землю. При этом освещении я даже не разглядела его как следует, не знала, как его зовут, откуда он родом, где работает. Конечно, потом я стала наводить справки. Но никто не знал. Вообще-то ничего удивительного, ведь тут все вверх дном. Такая колоссальная яма притягивает массу людей. А других гонит прочь. В этой суматохе разве кого найдешь. Один сказал: «Если это тот, кого я имею в виду, то его, кажется, зовут, Рольф. Или Юрген». А другой: «Может, он из гидротехников? Только я ничего точно не знаю». Ну, куда сунешься с такими данными? В общем, я его не нашла. Все еще не нашла.
Она рывком встает и идет к пульту. Патока отзвучала. Теперь гремит и грохочет так, что небу жарко. Я чувствую, что мне пора убираться. Знаю ведь уже, для кого весь этот рев. Мне тут делать нечего.
— Эй, ты, — говорит девица через микрофон, — ты что, уходишь?
— Ага, — кричу я, — у меня дела.
— Здесь? В деревне?
— Должен забрать моего деда, дедушку, значит.
— И что?
— Не могу его найти.
— А кто он? Как зовут?
— Раухут, — говорю я уже нормальным голосом. — Иоганн Леберехт Раухут.
Она не может это расслышать. Но тем не менее кричит:
— А, кантор! Знаю. Ну, желаю успеха!
— Я тоже не верю, что найду, — невольно перехожу на крик и я.
Она приглушает звук и тихо говорит:
— Мы с тобой два сапога пара, верно? Оба бедолаги.
И начинает хохотать, как сумасшедшая, прямо в микрофон.
Ноги сами несут меня к выходу. Но она опять меня останавливает:
— Скажи-ка, а тот, кого полиция ищет, он…
В полной тишине голос ее звучит почти жалобно.
— Да нет, — кричу я, — это другой. Совсем другой человек.
И захлопываю за собой дверь.
Солнце стоит в зените и слепит глаза. Я не сразу обретаю вновь зрение и слух. Дрозд молчит. Зато воробьи гомонят вокруг отцветшего куста сирени. И вдруг рядом останавливается полицейская машина. За рулем все тот же молодой парень в форме. А старший сидит сзади рядом с бледным мужчиной в штатском, который левой рукой как-то нервно, чуть ли не судорожно подносит сигарету ко рту.
— Тебя ждут, — бросает мне водитель в боковое окошко.
А я только стою и гляжу на того, с сигаретой, будто не слышу. Тогда он добавляет:
— Твой дед. Иоганн Леберехт. Он там, наверху.
И свободной рукой показывает в сторону церкви.
— Да-да, я сейчас, — отвечаю я.
— Поторопись, — говорит полицейский. — И потом сразу же убирайся!
Он небрежно козыряет и нажимает на газ.
Старший недоверчиво косит на меня глазом через заднее стекло. И отворачивается лишь тогда, когда я начинаю подниматься по тропинке.
В комнате у деда все без изменений. Хотя не совсем. Несколько книг опять лежат на столе. В том числе и та амбарная, где записан счет палочных ударов. Она лежит в самом низу стопки книг высотой с полметра, аккуратно перевязанной бечевкой. Растерянно пожав плечами, я выхожу во двор. Никого не видно. Но с соседнего двора — того самого, где скрылась старуха и где сидела взаперти кошка, доносятся голоса.
Дверь покосившейся баньки открыта настежь. В проеме стоит мой дед, такой же тощий и сутулый, каким на моей памяти был всегда. Он говорит, обращаясь к кому-то, находящемуся внутри:
— Не обижайся, Марта. Я просто так заглянул, по-соседски. У меня и у самого дел полно — теперь, когда мне дают машину для перевозки. Смешно сказать, но об этом позаботились полицейские. Очень милые люди. Задержали там внизу, возле старого завода, одного типа, который хотел стащить решетки от ограды. И отпустили, когда он пообещал помочь мне при переезде. Так сказать, во искупление. И нынче же он приедет за мной на тягаче с прицепом. А я еще далеко не все уложил.
Дед всегда и со всеми говорит холодным, почти насмешливым тоном, даже тогда, когда насмехаться и не думает. И только литературным языком. Немного помолчав, он продолжает: